Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 31

В прихожей было темно, лампы не горели, хотя обычно в это время их уже зажигали. Верхняя одежда на крюках висела криво, словно её побросали в спешке. Чей-то зонтик валялся на полу, одинокий и забытый. Дом выглядел так, словно по нему прошёл ураган, но ураган весьма избирательный. Я тихо поднялся по лестнице, и нашёл, наконец, источник шума.

Таня сидела на ступеньке лестницы, сжавшись в маленький комок. Глаза были красными, распухшими, в руках у неё был скомканный платочек, который уже превратился в мокрую тряпку. Всхлипы вырывались из груди судорожно, с присвистом, и каждое такое движение отдавалось дрожью во всём теле.

Прислуга шарахалась по углам. Горничная сделала вид, что очень занята протиркой зеркала, наверное, уже полчаса одно и то же место тёрла. Я заметил, что руки у неё трясутся, и она то и дело оглядывается на лестницу, будто ждёт, что оттуда выскочит что-то страшное. Даже старая кухарка Фёкла, которая обычно не вылезала из кухни, торчала в коридоре с таким видом, будто потеряла что-то важное. Она мяла в руках край фартука и шептала молитву, я видел, как шевелятся её губы.

Я подошёл к Тане, присел рядом на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и спросил:

— Что случилось?

Глава 13

Она подняла на меня своё личико, мокрое от слёз и несчастное до невозможности. В глазах сквозила не только боль, а что-то ещё… Стыд? Страх? Она посмотрела на меня, и я приметил, как в её глазах мелькнуло нечто, похожее на надежду, будто я пришёл и теперь всё точно будет хорошо. Эта детская вера в моё всемогущество кольнула мне прямо в сердце.

— Отец… — её голос сорвался, тонкие пальцы судорожно сжали подол платья, она сглотнула и продолжила снова. — Отец с самого утра запёрся у себя в кабинете и никого не впускает. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — А я слышала, как он… он там плакал.

Она зажмурилась, и новые ручейки слёз потекли по щекам. Я молчал и ждал, понимая, что сестрёнка не всё ещё мне рассказала.

Таня всхлипнула, и совсем по-детски вытерла нос тыльной стороной ладошки.

— Он в карты проигрался, — выпалила, наконец, она. — Матушка кричала на него, я сама слышала. Он и раньше мог проиграть, но обычно так, по мелочи… Ну как он рассказывал. А вчера… вчера, видимо, нет.

— А тётя Элеонора где? — спросил я.

— Уехала, — Татьяна шмыгнула носом. — Сразу после их скандала. К какой-то своей приятельнице, сказала, что не может находиться в этом доме. Эдик заперся в своей комнате и не выходит. Я одна… — девочка всхлипнула снова, — одна не знаю, что делать.

Я потрепал её по голове и резко встал.

— Сиди здесь, — твёрдо сказал я. — И никуда не уходи.

Она посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня внутри что-то сжалось. Неприятно сжалось, как перед прыжком в холодную воду.

Я подхватил свою сумку и быстрым шагом пошёл на второй этаж. Дверь в кабинет дяди сейчас была почему-то не заперта, я сразу без стука толкнул её и вошёл.

Вячеслав Иванович Горохов сидел за столом. Но не в кресле, не развалившись, как обычно, когда принимал посетителей, а на простом стуле, согнувшись и уронив голову на руки. Перед ним стояла пустая рюмка и графин, наполовину пустой. Водка, судя по цвету, а не его обычный коньяк.

На столе царил настоящий хаос. Бумаги, обычно разложенные аккуратно по стопкам, были сдвинуты в единую кучу; на них стояла грязная тарелка с остатками еды, пепельница была переполнена окурками. Воздух в кабинете стоял тяжёлый, прокуренный, с кислым запахом перегара.

Мужчина даже не поднял головы, когда я вошёл, только дёрнулся, будто от удара, и замер.

Я сел напротив, не спрашивая разрешения, равно и не объясняя, зачем сюда пришёл. Просто сел и стал ждать.

Ожидание затягивалось, и я стал считать про себя: прошла минута, затем другая. Слышно было, как в коридоре тикают часы, также тягуче и размеренно.

— Что, и ты что покрепче? — голос дяди прозвучал глухо и хрипло.

Он, наконец-то поднял голову. Лицо было серым, осунувшимся, с красными, воспалёнными белками глаз. Таким я его ещё не видел. Даже когда мы с Эдиком «воевали», даже когда он пытался меня задавить своим авторитетом, таким он не был. Сейчас передо мной сидел не хозяин дома, не инженер, и даже не дядя, в конце концов. Сидел просто полностью раздавленный человек, добитый основательно крепким алкоголем.

— Дядя, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Эта фраза здесь не совсем подходит. Я слышал, у вас сложности?

Он дёрнулся, будто я ударил его по лицу. В глазах мелькнула целая череда чувств: злость, стыд, отчаяние, раздражение. Лицо пошло красноватыми пятнами. Ладони рук, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— Сложности? — переспросил он срывающимся голосом. — Сложности, говоришь?

Вдруг он схватил графин и плеснул себе в рюмку. Руки тряслись, и водка пролилась на стол. Он выпил залпом, даже не поморщившись, и стукнул рюмкой о столешницу.

— Я проигрался в карты, — сипло сказал он. Голос его сел, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Вчера с купцом Щербатовым. Сначала хотел отыграться, даже в плюс выходил, потом… просто не смог остановиться.

— Сумма? — коротко спросил я.

Он назвал. Цифра была неприятная, не спорю, но отнюдь не смертельная, не разорительная даже для меня, с моими, единственно, доходами от «Мастерской», а для него-то… А вот для него, судя по его реакции, это было уже слишком много.

— Откуда такие долги, дядя? — спросил я. — Вы же не игрок, кажется.

— А кто его знает? — мужчина горько усмехнулся. — Затянуло, как-то незаметно. Сначала мелко, потом крупнее. Думал, повезёт. А оно вон как…

Я смотрел на него и вспоминал. В моей прошлой жизни, ещё до «реинкарнации», у меня был один знакомый: хороший человек, умный мужик. Тоже начал с малого, а закончил пулей в висок. Игра есть болезнь, и она не спрашивает, кто ты и сколько у тебя денег. Она просто берёт своё, забирая всё.

— Чёрная полоса какая-то, — выдавил он, и его плечи опустились ещё ниже. — Не везёт мне в последнее время… ох, как не везёт.

Я понял, эта игра была просто крайней из череды прочих неудач, скорее всего он спустил всё своё состояние не в один момент, а за какое-то время.

— Срока мне неделя, — продолжал дядя. — Если не отдам… — он провёл ладонью по горлу. — Стреляться я точно не буду, не герой всё же. Но репутация… Со мной же дело иметь не будут, с завода попрут, должники картёжники нигде не в чести.

Он замолчал и снова, было, потянулся к ополовиненному графину, но я перехватил его руку.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— А мой отец? — спросил я, весьма логично, как мне тогда показалось.

Дядя вскочил так резко, что стул под ним опрокинулся.

— Не смей говорить ему! — в этот момент его голос ненадолго снова стал сильным и властным, но хватило ненадолго.

Я даже не дёрнулся от его внезапного прыжка, как сидел, так и смотрел на него снизу вверх. А вот он сейчас навис надо мной, с бешеными глазами, и дыша, как загнанная лошадь.

— Ты думаешь, я не понимаю? — голос его сорвался на хрип. — Думаешь, мне легко? Я твоего отца сколько лет знаю? Мы вместе начинали, и кто где⁈ Это я у него в долгах как в шелках, и так ведь каждый раз! А теперь ещё и это! Он и так меня терпит только потому, что родня! А если узнает… — дядя схватился за голову. — Если узнает, он же меня… он же не простит.

Потом громко выдохнул, поднял упавший стул, и с трудом не опустился на него, а скорее рухнул.

— Не надо, — повторил он уже тихим голосом. — Прошу тебя, не надо ему говорить. Лучше позор, чем ему снова в глаза смотреть и денег просить.

И тут его затрясло, мелко и безостановочно. Тряслось всё: руки, плечи, даже губы. Он пытался справиться, сжимал кулаки, стискивал зубы, но тело его не слушалось.

Я молчал, внутри меня всё было холодно и пусто. Я, мягко говоря, очень прохладно относился к Гороховым. За одним небольшим исключением, ну вы понимаете. Но острой ненависти к ним не было. Все, кроме Тани, мне были глубоко по барабану.