Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир - Страница 39

Она закатывает глаза, подтверждая мою догадку.

— Я бы за тобой вернулась, — неискренне заявляет она. — В конце концов, — она бросает на меня резкий взгляд. — После того, как ты усвоил бы урок.

Я усмехаюсь, а она фыркает и продолжает.

— Но знаешь, мне не пришлось бы делать ничего из этого, если бы мы ушли прямо сейчас. Дождь закончился, так что тогда останавливает нас от того, чтобы убраться отсюда?

И будто сама погода хочет ей возразить, она подпрыгивает и поднимает голову в небо, и наморщив нос быстро стирает с лица капельку дождя.

То, что осталось от любой найденной мной тропы, завалено упавшими деревьями и покрыто скользкой грязью, в которой мгновенно увязнет любая обувь. Даже мне было сложно идти по ним, чтобы выглянуть наружу.

— Гроза все еще висит в воздухе. Не говоря уже о том, что у тебя по-прежнему травма, птичка, — я качаю головой, показывая ей свои сомнения. — Единственная безопасная дорога, которую я обнаружил, разнесет твою лодыжку.

Она мягко всхлипывает.

— Я же сказала, что у меня высокий болевой порог.

— О, поверь, я заметил, — слегка подразниваю я. — Ты даже не пикнула из-за травмы, от которой половина ребят из моей школьной футбольной командой рыдали бы, как маленькие дети.

— Видишь? Со мной все будет нормально, — давит она.

Я выдавливаю игривую улыбку, хотя она и кажется вымученной, и прижимаю руку к груди, в которой что-то ноет.

— Хочешь поскорее от меня избавиться, детка?

Она замечает слишком многое и прикусывает губы, прежде чем прошептать:

— Не называй меня деткой.

Затем она скользит под воду.

— Хрен там, — бормочу я кругам, которые она оставила на поверхности.

Я видел, как она вздрагивает, когда я называю ее прозвищами, и от этого — особенно. Я ни за что не остановлюсь, потому что знаю, что могу давить на этот рычаг каждый раз, когда хочу заставить ее почувствовать ко мне хоть что-то. Сейчас она нападает на меня с медленными, вялыми ударами, и ее непокорность и неприязнь кажутся фантомными конечностями, которые она думает, что должна продолжать использовать против человека, которого она думает, что должна продолжать ненавидеть.

Она выплывает на поверхность, делая глубокий вдох и начинает говорить. Ее голос снова звучит беззаботно:

— Ну, раз уж ты решил держать меня в заложниках в глуши, меньшее, что ты можешь сделать — это показать, какой тип глины лучше всего впишется в мою семиступенчатую систему ухода за лицом.

От этого у меня расслабляются мышцы челюсти.

Она снова стала беспечной Луной и при этом не послала меня подальше. Блядь, я сочту это за победу.

Я смотрю на то, как она откидывает назад свои волосы, от влаги потемневшие до глубокого сливового оттенка. Они касаются сексуальной татуировки черепа в верхней части ее спины, заливают набитый рисунок водой, которая катится ниже по спине, когда Луна выпрямляется настолько, что я вижу верх ее упругой маленькой задницы.

Теперь соблазнительная нимфа хочет, чтобы я на нее смотрел.

Но мое внимание привлекает что-то белое на краю озера, и я выпрямляюсь.

Прежде, чем успеваю остановиться, я бесшумно соскальзываю в воду, погружаясь поглубже, пока плыву к Луне. Она замирает, когда я накрываю ее рот одной рукой, пока другой обнимаю ее поперек скользкой, обнаженной талии. Но она доверяет мне и не пытается бороться, когда я прижимаю ее к груди.

Блядь. Это так приятно.

Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

— Задержи дыхание, маленькая птичка.

Она вдыхает через нос, и я увлекаю нас обоих глубже в воду.

— И не… издавай… ни звука.

17. Луна

Лебединое озеро.

— И не… издавай… ни звука.

Когда мы погружаемся глубже, до самого моего носа, мое сердце пропускает удар, а потом резко ускоряется.

От чего мы прячемся? Что там такое?

Я в ужасе, но прислушиваюсь и задерживаю дыхание, пытаясь игнорировать искорку желания, воспламеняющуюся у меня внизу живота из-за тепла, идущего от груди Ориона. Это то же самое сбивающее с толку, опьяняющее чувство, что и в тот момент, когда он преследовал меня по лесу.

Его почти обнаженное тело прижимается к моему, скользит по мне, но каждая его мышца тверда, как камень и напряжена, готовая броситься в бой. Между нами повисает напряжение, и я обмякаю в его сильных, уверенных руках, готовая делать так, как он велит.

Он медленно нас поворачивает. Недоумение вспыхивает у меня в голове, когда он убирает руку с моей талии, поднимает ее над водой и показывает на что-то белое на краю озера.

Я приглядываюсь, касаясь щекой мощных мышц на его руках.

Это…

О боже. Это лебедь.

Словно он предчувствует мой вскрик, его рука у меня на лице сжимается, заглушая его. Потом его покрытая щетиной щека, прижатая к моему виску, округляется от улыбки, ладонь на моем рте расслабляется, а другая рука скользит обратно на талию.

Лебедь оказывается большим, куда больше, чем я представляла себе эту птицу. Прижавшись к груди Ориона, я с восторгом смотрю, как он демонстрирует свои чисто-белые перья, скользя по поверхности воды.

Орион поднимает нас так, что я касаюсь глади озера подбородком. Его губы проскальзывают по моему уху, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

— Я никогда не видел их так близко, — восхищенно шепчет он, и его слова кажутся легкими и нежными. — Мои кузены, которые живут на побережье, говорят, что они прилетают как раз в это время. Может, они останавливаются здесь, чтобы передохнуть.

Они?

И как по команде, другой лебедь, поменьше, появляется из-за веток тенистых деревьев, что свисают до самой воды. От восторга я сжимаю руку Ориона, спиваюсь ногтями в его покрытую татуировками кожу. Я поднимаю взгляд, чтобы проверить, смотрит ли он, и в ответ он смотрит на меня, кивает и шепчет:

— Его пара.

Я слегка пританцовываю от радости у него в руках. Его грудь подрагивает от смеха, и он крепче обхватывает меня, усаживая на согнутое колено. Завороженная птицами, я сажусь на него, как на стул. Его рука лежит у меня не бедре, большой палец кругами скользит по коже, в то время как другой рукой он все еще закрывает мой рот, будто знает, что я по-прежнему готова взвизгнуть.

Лебеди уплывают дальше, раскачиваясь на воде вперед и назад, будто в безмолвной беседе. Один из них выгибает шею, чистя другому перышки. Не знаю почему, но по какой-то причине что-то сжимается у меня в груди.

— Они образуют пары на всю жизнь, — его слова оседают глубоко у меня в душе. — Когда находят своего спутника, они вместе яростно защищают птенцов. И когда придет время, они возвратятся домой. Вместе.

Мы остаемся на месте, глядя, как пара птиц, будто вышедшая из сна, растворяется в тумане. Когда самец хлопает крыльями, его самка отвечает, чем же, пока наконец они не скрываются за покрытыми мхом камнями.

После того, как они исчезают, мы еще долго сидим в тишине. Потом снова становится слышен гул водопада, пение цикад и шуршание листьев, прежде чем Орион шепчет:

— Ты в порядке?

Его ладонь соскальзывает с моего рта на ключицу, а другой рукой он крепко удерживает меня, будто боится, что я сейчас убегу.

И я должна бежать. Сомнения от того, как я поступила прошедшей ночью вместе с напряженностью момента, который мы только что пережили, перегружают меня. Мои мысли несутся, желая найти опору, но вместо этого рассыпаются в хаосе бессвязных воспоминаний.

Нежность, которую его мать проявляла к отцу много лет назад. Кошмар Ориона прошлой ночью. Трепет, с которым он всегда говорит о своей семье. Кажется неправильным спросить его об этом, слишком личном, учитывая то, как я его отталкивала. Так что я сосредотачиваюсь на том, что перед нами.

— Что случается, когда пара лебедя умирает?

Я не знаю, как это взаимосвязано, но глубоко в душе я жажду узнать ответ. Когда он замирает позади меня, я задумываюсь, не понимает ли он причину вопроса лучше, чем я.