Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис - Страница 22

— Чего мямлишь? Сказывай, что на уроке было? — голос, требующий от парня доклада, был мне знаком.

Это один из тех учителей, что с утра в столовой вели себя, словно бы они-то царских кровей, а к ним подсел обедать мужик.

— Так, сделали мы, значит, то, о чём просили вы меня, — нерешительно говорил Егор. — И написали и носы воротили, выказывая свое неудовольствие.

Судя по голосу, говорил он всё это, глядючи в пол.

— Урок сорвали? На место этого выскочку поставили? Так, так, сказывай дальше! — с совсем уж неприличным нажимом говорил коллега.

Ну таких коллег, как и подобных друзей, за одно место — да в музей! И вот так тоном разговаривать с учениками… С моими учениками! Я не позволю. Так что… Выйти из тени!

— А что, собственно, происходит, господа? — сказал я, выныривая из-за угла.

Егор от неожиданности сделал два шага назад, но никак не мог отвести от меня взгляда — и упал бы, если бы не упёрся спиной в стену. Глаза учителя, того, что наседал на парня, казалось, как в том голливудском мультике, вот-вот выкатятся из глазниц и начнут жить собственной жизнью. А я бы ещё эти глаза ногами поймал да придавил.

— А вы что же, подслушивали? — взяв себя в руки, сказал коллега.

Коллега-то коллега, но всевдо-учитель, не наставник, а мразь. Статист, порочащий профессию, а не тот, о котором с заглавной буквы скажешь.

— А вы, сударь, слишком громко говорите. И слишком опрометчиво ведёте себя, — сказал я, а потом совершенно другим тоном, даже, может быть, ласковым, обратился к Егору: — Ступайте, сударь, этот разговор не для ваших ушей. Ступайте, скоро начнется второй наш урок.

Егор был бы только рад свинтить, побыстрее да подальше. Но едва дернулся в сторону — и тут же оглянулся, словно бы ещё и разрешения спрашивал у этого самого Аристарха Иоганновича. На меня… на него.

— Идите, Егор! — с металлом в голосе сказал я.

Парень ушёл. На, а то, что здесь происходит, мне стало уже предельно ясно. В своей насыщенной биографии я и подобное встречал.

И теперь резко развернулся в сторону своего оппонента, сказал, глядя прямо ему в глаза:

— Тебе, сука, морду бить? Или отважишься на дуэль? — зло сказал я, чуть было не взяв за грудки паразита.

Всё-таки посчитал, что хоть немного, но благородство проявить должен. И так уже для того времени, в коем мне приходится нынче проживать, я сказал чрезмерно грубые слова, как если бы в компании уголовников обозвал оппонента супругом курицы. Накалил, так сказать, обстановку до предела.

— Да как вы смеете! Вы… вы мужик! — сказав это, мой оппонент даже зажмурил глаза.

Наверное, ожидал, что прямо сейчас ему прилетит по фэйсу тот самый мужицкий кулак. И, может быть, это и случилось бы, если бы я на некоторое время не впал в недоумение.

Экое обзывательство! Мужиком меня назвал — и думает, что обидел! Всё-таки нарративы человека из будущего выбить из себя мне пока что сложно. Я не сразу понял, что он меня очень даже оскорбил. Ох уж это сословное общество! Сталина на вас нет!

— Так в чём же ваш выбор? Я могу назвать вас далее скотиной, мразью, подлецом… Но возымеет ли это действие? Сдаётся мне, что если кого-нибудь из вас, ну, из тех, кто нынче утром нос кривил в столовой, я хорошенько не проучу, то вы так и будете вести себя, как мрази, — сказал я.

Краем зрения заметил, что в метрах десяти от нас, спрятавшись за дверью, ведущей в аудиторию, выглядывал ученик.

Подобные сцены между учителями должны бы происходить не прилюдно, а как-нибудь наедине, тет-атет. Но уже сказаны слова. И такие…

Мой оппонент съёжился. Куда ему дуэлировать? Дядечка, явно склонный к ожирению, с ужасным зрением, так как даже невооружённым взглядом видно, что его очки имеют толстенные линзы. Он был невысокого роста. Да ещё и хромал.

Такой несуразный человечек, который наверняка считает, что мир изменился безнадёжно, бесповоротно, и что теперь подобные люди, которые не умеют постоять за себя физически, могут в этом мире доминировать.

Нет уж. И я это знал наверняка. Во все времена мужчина должен постоять за себя и словом, и делом. Одно без другого никак не работает. И сила определяет выигрыш чаще слова. Грустно это или нет, но кого боятся физически, того и не трогают.

Впрочем, нет, не в физике дело, а в чести.

— Так вот: если вы испытываете тот животный страх, что умрёте от моего выстрела или от укола моей шпаги, то и ведите себя соответственно. С оглядкой на страхи свои. Узнаю я, что вы продолжаете строить козни против меня — вы будете опозорены. Я буду вызывать вас на дуэль при любом обществе, покуда вы не найдёте в себе сил согласиться или сбежать, а ученики будут знать, что у них учитель трус, — наклонившись, почти уже шёпотом говорил я.

Вот этих слов ученики услышать не должны. Какой бы скотиной ни был мой, так его и так, коллега, но есть ещё и правила корпоративной этики. И я нарушу эти правила, но не тотчас, а если против меня будут продолжать нарушаться простые, элементарные человеческие законы общежития.

В коридоре вдруг стало особенно шумно: ученики возвращались в аудитории. Я также поспешил. Оставил Иоганновича с его собственными мыслями. Надеюсь, что испугается, осознает и не будет строить козни. Ну а если нет, так что ж… репутация у меня и без того ниже плинтуса, так что сильно не рискую еще больше ее уронить дуэлью.

И ведь какая интересная штука. Дуэль — это и принимается в обществе, и одновременно порицается.

И когда я уже почти дошёл до дверей класса, смог откинуть все лишние эмоции и заботы, чтобы никакие позорные стычки не сказывались на учениках, вдруг услышал:

— Я принимаю ваш вызов!

Я повернулся к Аристарху Иоганновичу, посмотрел на него, задумался. Только что этот трус коленками дрожал, голову в плечи вжимал, а теперь смотрит с вызовом и без особого страха. Так, разве что с опасением.

Что-то задумал, скотина. Ну, я подумаю об этом после урока. На уроке учитель должен забыть о своём. Единственное, что учитель должен проявлять на уроках — это профессионализм.

М-да… Умею же я ладить с людьми! Такое пока можно про меня сказать только с сарказмом. Есть ли здесь вообще еще кто-то, с кем я не в ссоре? А если поищу?

Я оглядел класс. Семнадцать человек стояли по стойке «смирно», многие уже заглядывали чуть ли не мне в рот. Значит, я делаю своё дело правильно. Значит, я уже у кого-то пробудил интерес к предмету, и поэтому можно не беспокоиться — будут учить. Обязательно. Будут жаждать прочитать все те книги, что сейчас доступны.

И только так учитель может добиться больших успехов в своей работе.

— Начнём наш с вами очередной урок с чего-то занимательного… У нас же с вами естествознание, значит, и биологию вы тоже должны проходить. Тогда знаете ли вы, что только самки-комары сосут из нас с вами кровь? А самки богомолов убивают самцов? Вот так: дай женщинам полноту власти…

Ребята засмеялись. Всё-таки коллектив здесь, сообразно времени, был чисто мужской, потому я и ввернул такую остроту. Не всегда подобные шутки уместны, но если есть уже отклик на сам предмет, если тебя слушают и внимают твоему слову, то можно позволить себе и небольшое панибратство. Конечно, мне придётся ещё и показать себя жёстким. Чтобы у учеников не появилось иллюзий, что со мной можно как со своим сверстником.

Так и выстроятся отношения, достаточные и для учебы, и для того, чтобы ребята доверяли мне, но без перегибов. Это дело долгое.

— А теперь, господа, мы поговорим с вами о неолитическом перевороте. Потом — как наши люди справлялись, когда мамонты вымерли. И, доложу вам, господа ученики, неолитический переворот — это самое великое, что произошло с человечеством за всю его историю, — сказал я, наслаждаясь моментом.

Вокруг всё плохо: сегодня вечером мне идти на общение с явным бандитом, который может решить, что в подвешенном за шею состоянии я выгляжу намного лучше. С коллегами, опять же, в ссоре. Не вхож ни в один дом в Ярославле, не говоря уже о том, что не могу позволить себе приехать в Петербург и к кому-нибудь набиться в гости. И ни гроша в кармане…