Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис - Страница 24

Директора даже не заботило, что потом он и концов в документации не сыщет.

— Все не то… Где бумаги на поставки провианта? Я же видел их, да где? — приговаривал директор Ярославской гимназии Никифор Фёдорович Покровский.

Он уже который день прочти что и не выходил из своего кабинета. Решил перед приездом куратора Московского университета, одновременно и просвещения в Ярославской губернии, Голенищева-Кутузова, лично вникнуть во все дела и понять, найдет ли чего ревизор, если таковой будет в свите Голенищева-Кутузова. А ведь почти наверняка и будет.

Возя ревизоров почти что всюду с собою, Павел Иванович Голенищев-Кутузов то ли власть свою демонстрирует, то ли действительно старается искоренить коррупцию хотя бы в вверенной ему системе просвещения. Получается ли? Директор Покровский прекрасно знал, что не очень. Ведь вот нужно то одному подарок преподнести, то другому. Губернатору, князю Ольденбургскому, на именины неизменно что-то послать нужно. Ну не со своего же кармана?

И вот Никифор Федорович стал вникать во все дела и… Одна сложность сменялась другой. И он просто не успевал — сгорал на рабочем месте. С учебным процессом еще все болеее-менее понятно, а вот с финансированием…

— Ведьмовство, право слово, — Покровский комментировал свои потуги разобраться с финансированием последних месяцев.

Другой на его месте давно бы плюнул, даже и не стал бы вникать. Чего ж нервы тратить? Ведь худо-бедно, но работают службы. А денег? Так их никогда не хватало. Все равно придется обращаться за помощью к дворянскому собранию Ярославской губернии. Не в первый раз.

Но тут уж довлела и личная мотивация разобраться. Никифор Фёдорович был из тех людей, которым важно было самому себе доказывать из раза в раз, что он не просто так здесь сидит, что он может. Ну и важно, что другие подумают о работе его. И уж куда острее было необходимо доказать своему старшему брату, что он, Никифор, уж точно не хуже.

Покровский-младший был из тех людей, которые всем сердцем хотят сделать как можно больше, но у которых далеко не всегда получается желаемое. Да и мотивация творить добро часто зависит от собственных амбиций.

— Опять нужно будет идти к Герасиму на поклон, — в сердцах отбросив оставшиеся бумаги, сказал Никифор Фёдорович, откинувшись на спинку своего кресла и закрыв измученное лицо ладонями.

Он долго оттягивал тот момент, когда ничего не останется, кроме как обратиться к своему брату, который исполнял обязанности проректора Демидовского лицея. Но если этого не сделать, то уже через неделю просто нечем будет кормить своих учеников.

Деньги, что выделялись гимназии, будто бы сквозь пальцы уходили. И как ни ковырялся в бумагах Никифор Фёдорович, всё никак не мог свести концы с концами и понять, куда же они запропастились в последнее время.

А что касается Демидовского лицея, то там, кроме государственного финансирования, ещё и потомки славной династии Демидовых помогали. Порой могли так, за здорово живёшь, дать лицею тысячу рублей или даже больше. Так что брату всегда легче, чем ему самому.

Это ещё хорошо, что кухня у них одна на лицей и гимназию. Но это же не будет долго длиться. Достроится новое здание — и все… И брат, хоть и постоянно упрекает тем, что гимназисты едят больше, чем его лицеисты, всё равно не отдаёт приказ кормить учеников гимназии как-то иначе.

— На что мне покупать книги? — почти со слезами на глазах сказал сам себе директор.

В дверь в этот момент постучали. Никифор Фёдорович сделал усилие и тут же преобразился, даже плюнул на ладонь, чтобы слегка пригладить топорщившийся на макушке чуб. Поправил обшлаг своей визитки, которую уважал за схожесть и с сюртуком, и с фраком.

— Войдите! — сказал директор Покровский.

Дверь резко распахнулась, словно её ударили ногой. На пороге показался Аристарх Иоганович Шнайдер. Покровский внутренне проклял сегодняшний день.

Сначала пришла новость, что одного из преподавателей, у которого немалая нагрузка, избили, и он не может исполнять свои обязанности. Потом пришёл комендант пансиона и рассказал, что ночью опять шалили — теперь весь пансион в грязи, и нужно наказать абсолютно всех учеников. А ещё он же пожаловался, что деньги кончились. Здесь же и эта проверка Голенищева-Кутузова, что должна случиться не позже, чем через две недели, и не понять, чем она может закончиться…

А теперь ещё и этот деятель, Шнайдер, на пороге. А уж он, если и являлся к директору, то неизменно накидывал ворох проблем.

— Это возмутительно, господин директор! Наша гимназия не место для подлосословных! — ещё находясь на пороге и даже не войдя в кабинет, уже повышая голос, возмущался Шнайдер.

— Попрошу вас по порядку говорить, Аристарх Иоганнович, — тихо, как уставший человек, который вот-вот сдастся и примется себя жалеть, сказал Никифор Фёдорович Покровский.

— Зачем вы позволили этому господину Дьячкову приближаться к детям? Он грубиян, он неотёсанный мужлан…

— А вы сказали ему это в лицо? — неожиданно даже для самого себя язвительно спросил Покровский. — И при чем тут подлое сословие? Дьячков дворянин.

Шнайдер замялся. Глянул в окно, на стол, но смотрел взглядом невидящим. Не замечал ни бумаг, ни беспорядка, а только перескакивал с одного на другое.

Аристарх Иоганнович Шнайдер, как и большинство людей, которые физически слабы и духом не крепки, полагал, что всё в этом мире можно решить исключительно словами. И что образованный человек всегда должен указывать своё место человеку необразованному.

Он так считал. Поэтому был не слишком любим в каких-либо обществах. Вслух такое почти никогда не говорили, как само собой разумеется было для каждого мужчины защитить себя и свою даму. Ведь честь и достоинство дворянина никем и никак не могут быть оспорены, даже указом самого государя-императора. И если уж тебя оскорбили, то имей силу и решимость противостоять этому, вопреки запретам.

Но Шнайдер и сам знал про себя многое. Например, что стрелял очень скверно, а к фехтованию и вовсе теперь не подступился бы.

— Он вызвал меня на дуэль! — резко, нехотя, признался Шнайдер, искренне считая, что как лицо, наделенное властью, слуга государев, Покровский теперь же осудит Дьячкова.

— Я понимаю, что так не делается, но позвольте мне всё-таки не предлагать возможность быть вашим секундантом. Все же я при исполнении, — ответил на это Покровский и задумался. — Но что ж, как смогу, прикрою ваше дело чести, не сомневайтесь.

Никифор Федорович даже и не предположил, что сказанное Аристархом Иоганновичем отнюдь не означает, что Шнайдер собирается дуэлировать. Напротив, тот решил показать себя как достойного верноподданного его Императорского Величества. И раз государь запретил дуэли, то каждый должен следовать этому правилу.

— Дуэли, господин директор, высочайше запрещены, — всё же немного сбавив тон, добавил Шнайдер.

Горячее возмущение теперь к делу бы не пошло, но и совсем от него избавиться он не смог. Никифор Федорович же устало пожал плечами.

— Тогда не дуэлируйте. А если дуэль состоится, то, безусловно, я не имею права закрывать на неё глаза… Если я вдруг узнаю о ней, что отнюдь не обязательно. Да и узнаю ежели, так не умнее было бы смолчать, — сказал Покровский.

И впервые — а Никифор Фёдорович был директором гимназии уже почти полтора года — Покровский окончательно понял, что это за гусь такой, Шнайдер. Если раньше он его даже побаивался, так как этот учитель мог и настрочить донос, то теперь…

«В следующий раз, когда ты меня особо будешь злить, я тоже вызову тебя на дуэль», — подумал вдруг Покровский, но вслух этого не сказал.

Однако же полностью сдержаться, чтобы злорадно не усмехнуться тому прямо в лицо, не получилось.

— То, что господин Дьячков нынче учительствует, — это вынужденная мера. Вы же сами, как и иные господа учителя, отказались брать дополнительную нагрузку, — уже куда ровнее и при этом громче сказал директор.

— Но разве же я, учитель арифметики, могу знать естествознание? Впрочем, может быть, в определенном разрезе взглядов на это вы и правы. Лучше бы мне было согласиться. Я бы провёл дополнительные уроки по арифметике или геометрии, — сказал Аристарх Казимирович.