Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 5

Я вышел из кузни и сел на лавку под навесом, привалившись спиной к нагретому за день камню стены.

С уступа бухта была как на ладони. Солнце уже коснулось воды, расплющиваясь в багровый блин. Небо окрасилось в тревожные фиолетовые и оранжевые тона, а море внизу потемнело, наливаясь синевой. Чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах, их белые крылья вспыхивали в закатных лучах.

Тишина, наполненная вздохами прибоя и стрекотом цикад в сухой траве.

Я прикрыл глаза, позволяя телу стечь с напряжения. В такие моменты казалось, что прошлой жизни не было — не было пожаров в другом мире, не было Матери Глубин, не было бега через всю страну с подорванным здоровьем. Был только этот берег, запах соли и ожидание ночи.

Шорох шагов заставил открыть глаза.

По тропе, поднимаясь от деревни, шёл человек — шёл медленно, но не шаркал — ступал твёрдо, по-хозяйски. Босые ноги, привыкшие к острым камням, ступали бесшумно.

Доменико, или как его ещё звали в деревне — Угорь.

Старый рыбак был неизменен, как эти скалы. Выгоревшие до белизны штаны, закатанные до колен, просторная рубаха, открывающая жилистую, тёмную от загара шею. Лицо, лишённое бровей и изрезанное морщинами так глубоко, что напоминало кору старой оливы, сейчас казалось высеченным из бронзы в свете заката.

Он не поздоровался словами — здесь это было лишним. Просто кивнул, подошёл и сел рядом на лавку, вытянув ноги.

Мы молчали. Смотрели, как солнце тонет в воде, как удлиняются тени от рыбацких баркасов внизу. Это был наш маленький ритуал — разделить тишину после долгого дня.

Наконец, я шевельнулся, нарушая оцепенение, встал и зашагал в кузню. Вернулся через минуту, держа в руках связку железных скоб, нанизанных на пеньковую верёвку.

— Держи, Угорь, — я протянул связку старику. — Как просил. Все по размеру, двойная закалка.

Доменико принял железо, взвесил в руке, провёл пальцем по грани скобы и хмыкнул — в этом звуке было больше уважения, чем в любой цветистой речи. Старик знал толк в вещах, от которых зависит жизнь в море.

— Доброе железо, — проскрипел он, убирая связку в холщовую сумку на поясе, одну скобу оставил в руках. — Моя «Ласточка» ещё лет десять проплавает, не развалится.

Он снова откинулся на стену, щурясь на горизонт. Но я чувствовал: старик пришёл не только за скобами. Было в его молчании что-то натянутое.

Солнце коснулось воды краем диска, и море мгновенно вспыхнуло. Мы сидели, щурясь от этого блеска, и молчали.

Это комфортное молчание, какое бывает у людей, которым не нужно заполнять пустоту словами. Доменико крутил в руках одну из скоб, шершавым пальцем проверяя грань, а я просто смотрел, как чайки, наевшиеся за день, лениво планируют к скалам.

— А ведь он придёт, Кай, — вдруг произнёс старик тихо. — Левиафан. Это не пустая брехня.

Я не обернулся, продолжая смотреть на закат — за пять лет слышал эту байку раз сто. Про стену воды, про глаза размером с мельничные жернова, про дыхание, от которого скисает вино в трюмах. Обычно Доменико рассказывал это после третьей кружки в «Трёх Волнах», размахивая руками и пугая заезжих матросов, но сейчас был трезв.

— Конечно, придёт, Угорь, — отозвался я лениво. — Как только ты починишь свою «Ласточку» и выйдешь в море, он тут же всплывёт, чтобы поздороваться.

Старик не улыбнулся, а медленно повернул голову — в выцветших глазах увидел странный блеск — не то азарт, не то страх.

— Смейся, смейся, северянин, — проворчал он беззлобно. — Тебя вчера в таверне не было, ты не слышал. А там был человек — чужак из Столицы, судя по выговору и сапогам. Сапоги у него, чтоб ты знал, из кожи песчаного демона — такие огромных денег стоят.

— И что столичный хлыщ забыл в нашей дыре? — всё ещё не принимал разговор всерьёз, но внутри шевельнулось любопытство.

— Он спрашивал, — Доменико понизил голос, словно нас могли подслушать чайки. — Спрашивал про старые течения, про знаки, про то, не пропадала ли рыба в глубоких водах. Он знал, Кай. Он знал, что срок пришёл. Сорок пять лет… ровно столько прошло с тех пор, как мой отец видел, как море закипает.

— Этого торговца ты тоже придумал, Угорь? — я усмехнулся, толкая его плечом. — Для убедительности?

Доменико не ответил на толчок, лишь смотрел на свои узловатые руки.

— В Столице за его ядро дают гору золота, сотни золота, может больше, — тихо сказал он. — Этот хлыщ так и сказал: «Кто принесёт мне весть или ядро — озолочу». Они знают, что зверь проснётся, и они придут за ним на своих огромных кораблях, с гарпунами на пружинах, с магами…

Старик замолчал, и в этой тишине я вдруг почувствовал тяжесть чужой тоски. Это не жадность — это было что-то другое, более древнее и глубокое.

— Ну, придут, — пожал я плечами, пытаясь вернуть разговору лёгкость. — Убьют тварь, если она вообще существует. Тебе-то что? Меньше страха выходить на лов.

Доменико резко повернулся ко мне. Лицо сморщилось, став похожим на печёное яблоко.

— Мне семьдесят два года, Кай. Отец всё детство мне твердил: «Сын, этот зверь — наш. Он — душа этой бухты. Ты должен его поймать. Ты должен стать тем, кто его одолеет». Я всю жизнь ждал. Думал, вот вырасту, наберусь сил… Сорок пять лет назад я его проморгал — запил с дуру, а потом все было упущено. А теперь? Жизнь прошла. Руки дрожат. А зверь… зверь проснётся, чтобы получить гарпун в бок от какого-то напомаженного ублюдка из Мариспорта, которому плевать на море, ему лишь бы ядро вырезать.

Старик сжал кулак.

— Сделай мне острогу, Кай.

Я поперхнулся воздухом.

— Что?

— Сделай мне хорошее оружие, тяжёлое. Из той стали, что ты берёг для особых заказов. Большой гарпун, с зазубринами, чтоб вошёл и не вышел. Я соберу команду… Энрике пойдёт, он парень отчаянный. Марко возьму на руль. Мы выйдем в море, Кай — встретим его первыми.

Угорь смотрел на меня с такой надеждой, что стало не по себе. Видел перед собой ребёнка, который просит игрушечный меч, чтобы пойти сразиться с драконом.

Я медленно покачал головой.

— Совсем ты сбрендил, старик. Очнись.

Встал с лавки и прошёлся перед ним, заслоняя закатное солнце.

— Если твой Левиафан существует — он размером с эту скалу — метров двадцать, не меньше. Шкура у него толщиной в ладонь, а под ней мышцы, твёрдые как камень. Что ему твоя острога? Это всё равно что колоть кита иголкой для штопки сетей. Ты просто разозлишь его, и он переломит твою «Ласточку» пополам одним движением хвоста.

Доменико ссутулился. Огонь в глазах погас так же быстро, как вспыхнул, оставив только пепел усталости.

— Я знаю, — выдохнул он. — Знаю, парень. Просто… обидно.

Мы снова замолчали. Солнце наполовину ушло под воду, и тени стали длинными и фиолетовыми.

— А тебе правда хочется, чтобы он умер? — спросил я вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса. — Этот твой зверь спит там в глубине сорок лет, никому не мешает. Просыпается, чтобы… не знаю, вдохнуть воздуха? Посмотреть на звёзды? А ты хочешь его убить ради байки отца и горстки золота? Ну пусть не горстки, даже если много золота. Зачем оно тебе на старости лет? Не жалко тебе этого зверя-то?

Доменико вскинул голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В уголках его глаз собрались морщинки.

— Ишь ты… — пробормотал Угорь, губы его тронула горькая усмешка. — Молод ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же… — Он покачал головой, но в этом жесте не было осуждения, только удивление. — Откуда ты всё видишь, а? Конечно, жалко. Это как… как убить море. Но если его всё равно убьют столичные, так пусть уж лучше это буду я — хоть память останется у меня и у других.

Он тяжело вздохнул и, кряхтя, начал подниматься с лавки. Суставы старика хрустнули, как сухие ветки.

— Бороду бы ты сбрил, что ли, — вдруг сказал тот невпопад, глядя на мою щетину. — Она тебе возраста не добавляет, только пыль собирает.

Я невольно провёл рукой по подбородку. Знал бы ты, старик, сколько мне на самом деле лет…