Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 6

— Может и сбрею, — хмыкнул я. — Вот только заточу бритву как следует.

Доменико уже сделал шаг по тропе, но вдруг остановился — стоял спиной, сгорбленный.

— Кай, — голос его стал серьёзным, без стариковского ворчания. — Если я всё-таки найду лодку покрепче и людей, ты ведь смог бы? Сделать не просто острогу, а что-то… настоящее.

Угорь повернул голову, и один его глаз, не скрытый тенью, смотрел на меня остро.

— Ты ведь не просто кузнец, парень, я же вижу. Крючки твои не ржавеют годами. Ножи режут кость, как масло. Ульф на тебя смотрит, как на бога. Ты ведь мог бы, так?

Сердце пропустило удар. Я замер, чувствуя, как внутри, где-то в глубине заблокированных каналов, шевельнулась горячая волна.

Нужно отшутиться — сказать, что дед перегрелся на солнце.

— Я самый простой, Угорь, — ответил ровно, глядя ему в глаза. — Вон, сегодня крючков наделал с десяток, да скобы тебе выковал. Обычное железо, обычный уголь — ничего особенного.

Доменико смотрел на меня ещё секунду, потом хмыкнул. Он не поверил, но давить не стал.

— Ну, бывай, мастер, —хлопнул меня по плечу сухой ладонью — жест прощания и, странным образом, прощения за ложь. — Спасибо за скобы.

Старик зашагал вниз, к огням деревни, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигура не скрылась за поворотом тропы, оставив меня наедине с холодеющим камнем и вопросом, который повис в воздухе.

Тишина, оставшаяся после ухода старика, казалась громче, чем любой разговор.

Я вновь сел на лавку, чувствуя, как остывает нагретый за день ракушечник стены. Вечерний бриз с моря переменился — теперь дул с суши, принося запахи остывающей земли, пыли и ночных цветов. Солнце окончательно нырнуло за горизонт, оставив на небе багровую полосу, похожую на остывающий металл заготовки.

Внутри шевельнулось тянущее чувство, словно кто-то невидимый стоял за спиной и мягко, но настойчиво давил на плечо, подталкивая вперёд. Не враждебно, а как мощное подводное течение сносит лодку с намеченного курса, сколько ни греби.

Я сопротивлялся этому чувству привычно, выставляя ментальные барьеры, как выставляют волнорезы. «Я здесь. Я — кузнец. Я делаю крючки», — твердил себе, но с каждым днём, и с каждым ударом сердца, сопротивление требовало всё больше сил.

«Неужели человек — не хозяин своей судьбы?» — мысль была избитой, но сейчас кольнула особенно остро.

Я хотел быть хозяином. Пять лет строил эту жизнь по кирпичику, выгрызая право на покой, право не быть героем, не спасать мир, не гореть заживо ради чужих амбиций. И вот, когда стены построены, а крыша покрыта, в дверь снова стучат.

— В моей жизни целых два Доменико, — усмехнулся я в темноту. — И оба чего-то от меня хотят.

Чтобы не путаться, я давно ввёл для себя систему. Старого рыбака, который только что ушёл, звал про себя и вслух «Угорь» — прозвище прилипло к нему не зря: скользкий в своих байках, изворотливый в спорах, но, если уж вцепился в дело — не отпустит.

В памяти всплыл не тот случай с якорем, о котором знала вся деревня, а другой — тот, что случился через месяц после нашего приезда — мы тогда были ещё чужаками. Деньги у меня были — пять золотых грели душу, так что с голоду мы не пухли, но в глазах местных всё равно оставались бродягами, которых терпят до первой ошибки.

Угорь пришёл ночью. Постучал в дверь хижины, где мы спали вповалку. Я вышел готовый к неприятностям, а он молча сунул мне в руки плетёную корзину, полную свежей рыбы.

— Лишняя, — буркнул старик тогда, не глядя мне в глаза. — Протухнет всё равно. Жалко выбрасывать.

И остался стоять, наблюдая. Я понял: это проверка — Угорь смотрел, как мы примем подачку. С жадностью голодных псов? С подобострастием? Или с достоинством?

Я принял рыбу спокойно. Мы не набросились на еду, а сели ужинать чинно, как семья за столом. Угорь постоял в темноте, хмыкнул, развернулся и ушёл. С той ночи я знал: на него можно положиться. Он как этот берег — жёсткий, но настоящий. Теперь Угорь просил у меня оружие для убийства легенды.

А был ещё второй Доменико — Сальери.

Я называл его по фамилии — так проще держать дистанцию. Доменико Сальери — торговец оружием из Мариспорта.

Он был полной противоположностью Угря. Мягкие, ухоженные руки, которые тяжелее кошелька ничего не поднимали. Маслянистые чёрные глаза, в которых всегда горел калькулятор. Запах лаванды и дорогих специй, перебивающий вонь рыбного рынка.

Сальери появлялся в Бухте раз в два-три месяца, словно по расписанию. Привозил заказы, подарки — мешок отборного древесного угля, новый набор надфилей, редкое масло для закалки. Он никогда не давил. Улыбался, хвалил мою работу, невзначай ронял фразы о том, как ценят хороших мастеров в городе.

— Твой талант заслуживает большего, мастер Кай, — сказал месяц назад, принимая из моих рук церемониальный кинжал для какого-то патриция. — Здесь, среди рыбаков, ты как алмаз в куче гальки. В Мариспорте у тебя была бы собственная гильдия.

Я отказал, как всегда — мягко, но твёрдо.

Сальери не обиделся — улыбнулся той особенной улыбкой терпеливого паука, который знает: муха уже коснулась паутины, осталось только ждать. Он видел, что я прячусь, но не знал от кого — его чутьё торговца подсказывало: беглецу рано или поздно понадобится защита, она в Вольных Городах стоит дорого.

Они были как два полюса моего мира.

Угорь давал, ничего не прося взамен, кроме честной работы — его мир был простым: море, лодка, рыба, смерть. Мир, в котором я хотел остаться.

Сальери предлагал золотые горы, но за каждой монетой маячила тень — его мир был миром интриг, амбиций и силы. Миром, который я оставил, но который, казалось, шёл за мной по пятам.

«Можно ли жить в одном мире, когда второй уже стоит на пороге и вежливо стучит?»

От этой мысли стало холодно, несмотря на тёплый вечер. Тревога, которую я загнал вглубь работой, снова подняла голову. Понимал: равновесие, которое хранил пять лет, становится всё более шатким. И Левиафан, и столичный гость в таверне, и настойчивость Сальери, и даже немой укор в глазах Алекса — всё это звенья одной цепи, которая медленно стягивалась вокруг моей шеи.

Я встряхнул головой, прогоняя наваждение.

Хватит думать. Мысли — плохой помощник, когда они ходят по кругу — нужно действие или бездействие, но правильное.

Поднял голову. Небо потемнело, звёзды проступили ярче — холодные гвозди в бархате ночи. Самое время.

Резко встал с лавки, разминая затёкшие ноги. Тело просило движения, а разум тишины. Повернулся спиной к огням деревни и зашагал к узкой тропе, ведущей вверх, на Скалы Молчания. Там, наверху, ветер выдует лишние мысли, а камень заберёт лишний жар. Там всё станет проще.

Я надеялся на это.

Подъём на Скалы Молчания был для меня чем-то вроде перехода через границу миров. Внизу оставалась деревня с запахами жареной рыбы, смехом в таверне и липкими взглядами Тито — старого Кузнеца, а здесь, наверху, начиналась территория ветра и камня.

Ступени, вырубленные четыре года назад в известняке, были знакомы моим ногам до каждого скола. Я поднимался быстро, не сбивая дыхания, чувствуя, как мышцы пружинят на подъёме. Воздух менялся с каждым метром — становился суше и резче. Здесь пахло диким розмарином и йодом, и этот запах прочищал голову лучше ледяной воды.

Выбравшись на плоский выступ, нависающий над морем, я остановился. Камень под ногами ещё хранил дневное тепло — щедрый дар южного солнца. Внизу, в двадцати метрах под обрывом, бухта уже погрузилась в сиреневые сумерки, и только пена прибоя белела во тьме.

Я прошёл к самому краю и сел, привычно скрестив ноги.

Глаза закрылись сами собой.

«Дыхание Жизни».

Мне не нужно настраиваться или призывать энергию — здесь, на границе стихий, Ци была плотной и осязаемой. Я сделал вдох, и она вошла в меня, лишённая той агрессивной жажды, что свойственна энергии огня, и той тяжести, что несёт энергия земли. Она просто заполнила, как вода заполняет сухой кувшин, растекаясь по системе меридианов.