Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 38

Я держал в руках не просто грязную жижу. Я держал в руках двадцатый век. Танки, самолеты, тепловозы, пластик, асфальт. Войны и победы. Миллиарды рублей и долларов, которые еще даже не напечатаны.

— Ну и вонища… — проворчал Фома, морщась. — Сенька чуть не сблевал, когда черпали. Говорит, дохлятиной несет.

— Это не дохлятина, Фома, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от черного зеркала в горлышке. — Это запах денег. Больших денег.

— Ну, вам виднее, — он пожал плечами. — Мне так деготь березовый милее.

— Где нашли?

— Как и сказывал. Южнее Синтура, верст тридцать будет. Овраг там глубокий, ручей его пропилил. Берег глинистый, обрывистый. Вот из стены и сочится.

— Сильно?

— Не фонтан, конечно, — Фома покрутил рукой в воздухе. — Но капает споро. Как кровь из раны, если не перевязать. В низине лужа набралась, черная такая, густая. Сажени три в поперечнике будет. Птица туда села — и всё, прилипла. Перья слиплись, утонула. Гиблое место. Зверь туда не ходит. Только раз следы рыси видели, да и та стороной прошла.

Я достал из шкафа стеклянную мензурку, оставшуюся от Раевского. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, плеснул туда немного жидкости из бутыли.

Стекло окрасилось в благородный янтарный цвет. На просвет жидкость была чистой, без песка и мусора — видимо, отстаивалась в той самой луже.

— Подъехать можно? — спросил я, разглядывая «анализ».

— На телеге — нет, — отрезал Фома. — Даже не думайте. Там бурелом, да и овраги такие, что колеса оставите. Бродов много, речушки петляют. Лошадь ноги переломает.

Он помолчал и добавил:

— Но на Ерофеиче прошли легко.

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Мы ж на них и не такое брали.

— Вода там есть? Рядом с лужей?

— Тот самый ручей. Чуть выше по течению вода чистая, холодная, пить можно. Мы пробовали — ничего, животы не скрутило. А ниже, где жижа стекает, там уж всё, отрава.

— Место укромное?

— Глухомань, Андрей Петрович. Там и вогулы-то редко бывают. Злого духа боятся. А уж русскому человеку там делать нечего.

Я взял со стола лучину.

— Смотри, Фома.

Я окунул лучину в мензурку. Черная жидкость облепила дерево. Вытащил, поднес огонек свечи.

Яркое, злое оранжевое пламя рвануло вверх, выбрасывая клубы жирной черной копоти. Лучина гудела, огонь жадно пожирал масло.

Фома отшатнулся на лавке, инстинктивно прикрываясь рукой.

— Тьфу ты, пропасть! — выдохнул он. — Горит, как порох дьявольский! Я ж говорю — нечистое это дело.

— Нечистое, говоришь? — я задул пламя, помахал рукой, разгоняя копоть. — Это самая чистая энергия, какую нам земля дала. Ценнее золота, Фома. Золото — это металл. Холодный. А это — огонь. Жизнь для машин. Просто пока об этом никто не знает. Кроме нас с тобой.

Я поставил мензурку обратно на стол. Черная кровь земли успокоилась, снова став просто грязной жидкостью.

— Я еду, — решил я. — Лично.

Фома вздохнул, но спорить не стал. Знал — бесполезно.

— Когда?

— Завтра. Ты сегодня отдыхай, отъедайся, в баню сходи. А завтра с рассветом выдвигаемся. Возьмем «Ерофеича» и «Ефимыча». На двух машинах надежнее. Бочки возьмем сразу. Если место стоящее — надо сразу пробу брать серьезную, не бутылочками.

— Два-три дня туда, столько же обратно, — прикинул следопыт. — Если погода не испортится.

— Вот и отлично. Иди, Фома. Ты большое дело сделал. Больше, чем сам думаешь.

Он встал, кряхтя, разминая затекшую спину.

— Пойду. А то от этой вашей «ценности» голова кругом идет. Воняет, спасу нет.

Он ушел, плотно притворив дверь.

Я остался один.

Три глиняные бутылки стояли на столе, словно идолы новой веры. Я снова открыл пробку, вдохнул этот запах. Для кого-то — вонь. Для меня — аромат победы.

Взял чистый лист бумаги. Плеснул на него каплю нефти.

Жидкость впиталась моментально, поползла в стороны жирным, полупрозрачным пятном, искажая волокна бумаги. Пятно росло, меняло форму, становилось похожим на карту какого-то неведомого материка. Материка, который мне предстояло открыть и завоевать.

— Вот она, — прошептал я в тишину конторы. — Новая глава.

Голова работала четко и холодно.

Значит, выход есть. И он доступен. Не надо бурить скважины на километр, не надо строить вышки. Просто приезжай и черпай ведром. На первое время хватит. А там… Там видно будет.

Новая война. Теперь не за золото. За энергию.

Новая империя.

И начинается она не с торжественного манифеста, не с парада на Красной площади. Она начинается здесь. В глухой тайге, в бревенчатой избе, с вонючей лужи в овраге и грязного пятна на бумаге.

Я посмотрел на свою руку. На пальцах остались темные маслянистые разводы. Потер их большим пальцем. Жирные, не смываются просто так.

Я закрыл бутыль, тщательно протерев горлышко тряпкой. Спрятал «сокровище» под стол, подальше от глаз. Завтра. Всё будет завтра.

А сегодня надо подготовить машины. Проверить траки. Залить воду. И сказать Ане, что нас ждет небольшая прогулка. Романтическая. К нефтяной луже. Ей понравится. Она любит такие вещи.

Утро перед отъездом выдалось суматошным. Лагерь гудел, как потревоженный улей. В кузнице уже звенел молот, с лесопилки доносился визг пилы, а над столовой поднимался вкусный дымок каши.

Я нашел Архипа у верстака, где он раскладывал листы железа. Кузнец хмурился, что-то прикидывая в уме, и чертил углем прямо по верстаку.

— Архип! — окликнул я его, перекрывая шум.

Он поднял голову.

— Тут я, Андрей Петрович. Чего шуметь?

— Мы уходим. Дней на пять, может, на семь.

Архип кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал: если барин срывается в тайгу с бочками, значит, дело пахнет либо деньгами, либо порохом. В нашем случае — керосином, но он пока об этом не догадывался.

— К моему возвращению, — я понизил голос, наклоняясь ближе, — тот аппарат, что мы обсуждали… Куб перегонный. Он должен стоять. Хотя бы вчерне. Склепанный, прочеканенный. Змеевик согни.

Кузнец почесал бороду, оставляя на ней сажный след.

— Семь дней… — протянул он с сомнением. — Срок малый, Андрей Петрович. У меня заказ на оси горит, да и траки лить надо.

— Оси подождут. Траки тоже. А это — нет. — Я посмотрел ему в глаза. — Это, Архип, ключ к новой силе. Сделай. Людей дам сколько скажешь, железо бери любое. Но чтоб к приезду стоял.

Он вздохнул, но в глазах мелькнул азарт мастера, которому бросили вызов.

— Ладно. Будет стоять. Кривой, косой, но герметичный. Ступайте с богом.

Фома утром выглядел не на много лучше, чем вчера вечером. Я посмотрел на него — вымотался парень.

— Фома, скажи, ты назад когда возвращался — прямиком шел?

— Да, Андрей Петрович. Старался по прямой. Но сами же знаете какая прямая в тайге — то болото, то река…

— Значит колея осталась после вездехода?

— Знамо дело, что осталась. Правда, где по камням ехал, там не видать будет, но в целом есть. По ней и поедем.

— Поедем, Фома. Только мы с Аней. А ты лучше отдохни.

Наш вечный проводник недоуменно посмотрел на меня.

— Ты мне живым и здоровым нужен, — пояснил я ему свое решение. — А видок у тебя сейчас такой, что краше в гроб кладут.

— Андрей Петрович, да готов я. По дороге отдохну.

— Сказал отдыхать, значит отдыхай. Вон, если хочешь — Архипу поможешь потом.

Дорога на север — это не прогулка по Невскому. Это испытание для ходовой части и позвоночника. Но наши машины держались молодцом.

«Ерофеич» шел головным, прокладывая колею там, где раньше ходили только лоси да вогулы. Анна сидела за рычагами, сосредоточенная и серьезная, лишь изредка смахивая со лба выбившуюся прядь. Я ехал следом на «Ефимыче», везя пустые бочки и запас угля.

Тайга принимала нас настороженно. Ветки хлестали по броне, словно пытаясь остановить непрошеных гостей, корни норовили подлезть под гусеницу. Но мы перли вперед с упрямством железных носорогов.