Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 37

— Гильзу сделаем. Латунную трубку с глухим дном. Вварим её в крышку, внутрь масло очищенное нальем, а уже в масло — градусник. И тепло передаст, и стекло с железом драться не будут.

— Хитро, — одобрил Архип. — Вы без выдумки не можете, Андрей Петрович.

— И еще одно, Архип. Самое важное. Если вдруг труба забьется… Ну, нагаром там, или еще чем. Давление внутри попрет. Куб превратится в бомбу.

— Значит, свисток нужен. Как на Ерофеиче.

— Предохранительный клапан. Пружинный.

Я быстро набросал эскиз клапана сбоку.

— Вот тут седло, тут шарик или конус притертый. Сверху пружина давит. Если давление выше нормы — пружина сжимается, пар выходит. Пружину надо рассчитать… Хотя нет, сделаем регулируемую. Гайкой подожмем.

Архип почесал затылок, разглядывая клапан.

— Пружину я навью. Сталь пружинную с Тагила привезли, хорошая, упругая. Закалю в масле. Только, Андрей Петрович…

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Испытывать эту твою… адскую кухню будем не здесь.

— А где?

— На пустыре. За старыми отвалами. Там, где лес горелый. Если рванет — хоть кузню не разнесет, и людей не посечет. Я жить хочу, и подмастерьев мне жалко.

— Разумно. Там и поставим. Как раз на изгибе ручья.

Я задумался о следующем этапе. Нефтепродукты — дрянь едкая. Если бензин или керосин попадут в обычную деревянную бочку, они вытянут из древесины все смолы, испортят цвет, да и просочиться могут. Металл? Черное железо дает ржавчину, окисляет продукт.

— Архип, а во что собирать будем?

— В ведра, вестимо.

— Не пойдет. Эта жижа дерево жрет, железо красит.

— Стекло надо, — уверенно сказал кузнец. — Бутыли.

— Где ж я тебе бутылей наберу на двести литров? Стеклодува у нас нет.

— А Елизар? — вдруг напомнил он.

— При чем тут Елизар? Он охотник, а не стеклодув.

— У него в скиту горшки есть. Староверские. Они их какой-то глазурью крыть умеют, чтоб капуста не кисла годами. Глина обожженная, звонкая, как чугун. И глазурь — крепкая, кислоту держит.

Я вспомнил кринки с молоком у Марфы. Действительно, внутри они блестели, как стекло. Керамика. Химически инертная, дешевая.

— Точно! Пошлем его к сородичам. Пусть везут все кувшины и горшки, какие есть, с узким горлом. Плачу щедро.

Мы еще раз прошлись по списку.

Кирпич огнеупорный — есть с разбора старой печи.

Глина для кладки — накопают.

Сталь листовая — на складе.

Медь на змеевик — найдем.

Бочка под воду — обычная, дубовая, этого добра навалом.

Термометр — возьму у Раевского в лазарете, у него был лабораторный, до 300 градусов, как раз недавно с города привез.

— Объем какой планируем? — спросил Архип напоследок. — Сколько этой твоей… грязи привезут?

Я прикинул. Фома уехал с двумя пустыми бочонками. На разведку. Литров сто, максимум.

— Ведер десять. Для начала.

Архип сплюнул в сторону.

— Тьфу ты. Столько шума из-за десяти ведер? Я думал, мы реку перегонять собрались.

— Лиха беда начало, Архип. Если получится — следующую установку будем строить уже заводскую. На десятки и сотни пудов.

Он вытер руки ветошью, пряча улыбку в бороду.

— Сначала золото из песка мыли. Теперь масло из грязи давить будем. Смотри, Андрей Петрович, доиграемся. Скоро, чую, ты скажешь из глины хлеб печь. И ведь испечём, будь оно неладно.

Я рассмеялся, хлопая его по могучему плечу.

— Не хлеб, Архип. Но энергию мы из этой грязи добудем такую, что твоим молотам и не снилось.

Я вышел из кузницы на свежий воздух.

Осталось дождаться Фому. И надеяться, что он с мужиками не сгинул в болотах вместе с нашей надеждой.

Глава 17

А я стоял у темного окна и смотрел в ночь, чувствуя себя проклятым пророком. Мой дар и мое проклятие — знать. Знать то, что еще не случилось. Видеть за лесом дымящие трубы заводов, слышать гул моторов, чувствовать гарь великих войн. И тащить этот груз в одиночку, потому что объяснить это некому.

За окном на улице слышался смех. Грубый, мужской хохот, звон какой-то посуды. Артельщики ужинали у костра. Им было хорошо. У них была каша с мясом, чарка водки и теплая ночь. Они жили здесь и сейчас, счастливые в своем неведении.

Я загасил вонючую сальную свечу. Комната погрузилась в темноту, лишь полоска лунного света падала на пол.

Хватит. На сегодня хватит быть прогрессором, пророком и инженером. Я устал.

Я вышел из конторы, вдохнув полной грудью прохладный ночной воздух, пахнущий хвоей и дымком. Ноги сами понесли меня к нашему с Аней дому.

Свет в окне еще горел.

Я тихонько приоткрыл дверь.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с книгой на коленях. Обычной, бумажной книгой, а не чертежом редуктора. Увидев меня, она отложила «Руслан и Людмила» и улыбнулась. Тепло, по-домашнему, без той деловой искорки, с которой мы обычно обсуждали давление пара и марку стали.

— Закончил свои тайные дела? — спросила она.

— На сегодня — да.

— И что это было? Очередной танк? Или пушка, стреляющая на луну?

— Нет, — я подошел и сел на подлокотник ее кресла. — Всего лишь лампа. Чтобы тебе было удобнее читать по вечерам.

Она рассмеялась, откинула голову, глядя на меня снизу вверх. И в этот момент, глядя в ее глаза, я почувствовал, как напряжение отпускает. Нефть, паровозы, Император — все это отступило куда-то на второй план, стало неважным фоном.

Я был просто мужчиной, который вернулся домой. И я был, черт возьми, живым.

Фома вернулся на рассвете двадцать первого дня.

Я ждал его позже. По моим расчетам, даже если бы они шли ходко, без завалов и плутаний, раньше двадцать пятого их духу здесь быть не должно. Тайга — не Невский проспект, тут прямых путей нет, а с грузом и подавно.

Но он приехал. Один.

Я увидел его в окно конторы — он шел через плац, сутулясь под тяжестью мешка за плечами. Шел тяжело, но не как загнанная лошадь, а как мужик, который сделал дело и теперь несет результат. Сеньки и Прошки с ним не было.

Сердце пропустило удар. Неужели сгинули? Болото, медведь или лихие люди?

Я выскочил на крыльцо. Фома поднял голову, увидел меня. Лицо серое от усталости, глаза запали, борода в репьях и хвое. Он даже не кивнул — просто поднялся по ступеням, тяжело дыша, и прошел мимо меня в контору.

— Живы? — спросил я в спину, захлопывая дверь.

— Живы, Андрей Петрович, — хрипло отозвался он, скидывая мешок на пол. Звук получился глухой, тяжелый, словно там лежали камни. — На месте оставил. Лагерь стерегут. И находку.

Он опустился на лавку, вытянув ноги в грязных, сбитых сапогах.

Я молча налил ему ковш воды из ведра. Фома пил долго, жадно, кадык ходил ходуном. Вода текла по бороде на пропыленный армяк. Допив, он с грохотом поставил ковш на стол и вытер губы рукавом.

— Нашли?

Вместо ответа он потянул завязки мешка. Узлы были затянуты намертво. Фома дернул раз, другой, потом просто достал нож и полоснул по шнурку.

Внутри что-то звякнуло. Глухо, керамически.

Он выставил на стол три глиняные бутыли. Узкогорлые, пузатые, такие обычно используют под масло или вино. Горлышки были заткнуты деревянным чопиком, да еще и тряпицей замотаны.

— Вот, — сказал он, пододвигая их ко мне. — Ваш заказ. Кровь земли.

Я протянул руку. Бутыль была тяжелой и прохладной. Я поднес её к свету, но толстая глина не просвечивала.

Достал свой нож. Срезал тряпицу, поддел чопик. Выдернул эту самодельную пробку.

И контора наполнилась запахом.

Это был запах не дегтя, не гнилого болота и не тухлых яиц, хотя нотки сероводорода там присутствовали. Это был запах гаража. Запах старого дизельного двигателя. Запах мощи.

Нефть.

Я наклонил бутыль. Густая, темно-коричневая, почти черная жидкость лениво плеснула о край. На поверхности, там, где свет падал из окна, маслянисто переливалась зеленоватая пленка.

У меня перехватило дыхание. В груди вдруг стало тесно, словно легким не хватало воздуха.