Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 22

Закончив петь, таким же танцевальным движением, словно вращая невидимую партнёршу, прошёлся по сцене, проскользнул через толпу, наводя ужас, и исчез из зоны видимости. Сбежав по ступенькам вниз, я сел рядом с Брутцером. Наблюдая, как теперь Артём Горбунов — Пичем разыгрывает сцену с Филчем, который заявился к «королю нищих», чтобы получить официальное разрешение просить милостыню.

— Вы по-немецки пели эту балладу? — тихо спросил меня Брутцер.

— Да. У меня текст на немецком есть всех баллад с переводом. А что? Плохо получилось?

— Нет. Наоборот. У вас прекрасное произношение, насколько я могу судить. Вы бывали в Берлине?

На миг я растерялся, не зная, что ответить. Конечно, несколько раз я ездил в Германию, правда, в то время, когда Берлин стал уже единым городом, после объединения западной и восточной части страны.

— Я сдавал минимум по немецкому языку, — наконец, нашёлся я. — Для защиты кандидатской.

— Ну так это минимум, технический. А у вас разговорный.

— Вы считаете меня шпионом? — с улыбкой я взглянул на Брутцера. — Таким Штирлицем наоборот?

— Да ладно вам шутить, — проворчал Брутцер. — Получилось неплохо. Только…

— Опять джазово? — продолжил я. — Но эта баллада стала джазовым стандартом. Иначе петь её нельзя.

— Вы все время меня в штыки воспринимаете, Олег. Я же помочь хочу.

— Не понимаю ваших мотивов. Зачем вам всё это нужно?

— Ну скажем так. Я сейчас в творческом тупике, ищу свежие идеи.

— Не убедительно. Слишком много усилий. Думаю, что в городе в нескольких школах ставят спектакли по Брехту. Почему вы к нам пришли?

— Вы правы, ставят. Но «Трехгрошовую оперу» разрешили только вам.

Действительно эту пьесу Брехта почему-то игнорировали. Только через пару лет Валентину Плучеку, режиссёру театра Сатиры, разрешат поставить «Трехгрошовую оперу» с Андреем Мироновым, хотя критика очень холодно встретит спектакль. Знал я о постановке в театре имени Ленсовета с Боярским, уже в середине 80-х, когда цензура начнёт ослабевать.

— А вы сами хотели сделать мюзикл? — задал я вопрос Брутцеру, на который сам мог ответить.

— Да, — он взглянул на меня, и я увидел в его глазах такую грусть, что все сразу понял. — Восемь лет добивался! Но мне отказали. Пришлось поставить «Добрый человек из Сезуана». Но разве Таганку переплюнешь? — он безнадёжно махнул рукой. — А почему вы взяли именно эту пьесу Брехта? Не «Жизнь Галилея», ни «Добрый человек из Сезуана»?

— Нравится «Баллада Мэкки-ножа» в исполнении Синатры, вот я решил, что было бы неплохо целиком пьесу поставить. И вообще, я люблю немецкую культуру — Моцарт, Бетховен, Лист, Ремарк.

— Это странно. Любить немцев.

— Почему?

— С окончания войны чуть больше трех десятилетий прошло. Столько жертв.

— Нельзя же ненавидеть всю нацию из-за каких-то ублюдков? И потом. Гитлер казнил 17 тысяч антифашистов на гильотине.

— А сколько эти самые немцы убили русских? — возразил Брутцер. — И потом я вижу, вы и к американцам симпатию испытываете. Вот Синатру любите.

— Синатра — итальянец.

— Да это ещё хуже! — горячо воскликнул Брутцер. — Он связан с итальянской мафией! С бандитами! Они его продвигали!

— Это клевета. Все певцы, что пели в 40-х в ночных клубах, были связаны с мафией. Потому что бандиты владели этими ночными клубами. Знает, Эдуард, оклеветать человека легко, а вот вернуть ему доброе имя очень и очень сложно.

— Какие у вас обширные сведения обо всем, — покачал головой Брутцер. — Смотрите, Олег Николаевич, такие разговоры до добра не доведут.

— Ну вы же к Брехту относитесь хорошо.

— Это другое дело! Брехт — антифашист, уехал из Германии, когда пришёл Гитлер. А «Трехгрошовая опера» — пьеса очень интересная.

— Но вот теперь будете сорежиссёром нашего спектакля.

— Олег, это смешно. Тут нет моих идей. Это все ваше, ваши идеи, ваши мысли.

— А вы бы иначе все решили?

— Не знаю. В любом случае моё влияние минимально.

Я бросил взгляд на сцену: эпизод, где Пичем обучает нового нищего просить милостыню, подходил к концу, и я с интересом понаблюдал, как пять манекенов из пьесы превратились в живые фигуры, одетые в живописные лохмотья, которые придумала Ксения. Когда Артём-Пичем подходил вместе с Филчем к каждому, силуэт оживал, изображая одну из ипостасей нищенства. Первый персонаж — калека с деревянной ногой и культей вместо руки. Он весело улыбался и вращался на своей деревянной ноге, как волчок. Второй в поношенной военной форме трясся, будто от эпилепсии. Третий стоял, как статуя, задрав закрытые глаза к небу. Но как только Филч подошёл к нему, слепец ожил и шагнул вперёд, трясся перед собой большой панамой, которой обычно украшают огородное чучело.

— Ну как вам? — спросил я Брутцера.

— Что именно?

— Ну идея с ожившими манекенами?

— Это вы придумали? Серьёзно? А я почему-то решил, что так и было задумано в пьесе. Хорошо, очень хорошо, — он бросил на меня одобрительный взгляд. — Мне нравится. Но это лишь доказывает, что это ваш спектакль, Олег.

Настало время песни Джонатана и Селии Пичем. Где-то внутри возникла дрожь. Помнил, что Артём совсем не смог спеть. Но тут из-за занавеса вышел Генка и стал сам исполнять эту балладу.

Когда он закончил, я вспомнил, что сейчас самая важная сцена свадьбы Мэкхита и Полли Пичем. Ожгло сожаление, что мы не можем сыграть ее в декорациях, их ещё не успели привезти.

— Олег Николаевич!

Я вздрогнул, повернул голову и к своему неудовольствию увидел второго завуча.

— Что случилось, Таисия Геннадьевна? — всеми силами я пытался подавить досаду, что она прервала нас. — Простите, мы тут репетируем.

— Олег Николаевич! Пришла машина. Вы нужны.

— Какая машина? Кому я понадобился?

— Что-то привезли для вас с мебельного комбината. Говорят, вы заказывали.

Я вскочил с места, замахал руками:

— Ребята, перерыв!

— Куда вы, Олег Николаевич? — Ксения, уже одетая в великолепное розово-бежевое платье невесты, отделанное кружевами, оказалась рядом с недовольной гримасой на лице.

— Ксения! Похоже привезли декорации! Будем играть по-настоящему!

Лицо девушки осветила радостная улыбка, она подпрыгнула и тоненько завизжала, прижав руки в белых ажурных перчатках к лицу.

Я не стал надевать полушубок, так и выбежал на крыльцо, увидев большой фургон синего цвета. Задыхаясь от нетерпения, кинулся к нему. Открылась дверь с другой стороны от водителя. Послышались лёгкие шаги по металлическим ступенькам, и передо мной возникла Валентина в манто из серебристой норки, из-под шапочки из такого же красивого и дорогого меха выбивались жёстко завитые кудри.

— Добрый день, Олег Николаевич, вот решила привезти вам сама.

Она протянула мне руку, сняв белую лайковую перчатку, и я галантно прикоснулся губами к нежной, горячей коже. Когда оторвался и взглянул в лицо женщины, удивился, насколько радостно они блестят.

— Чудесно выглядите, Валентина Нау…

Она приложила палец к моим губам, прервав на полуслове.

— Мы же договорились, Олег Николаевич. Только Валентина. Не хочу чувствовать себя солидной и старой. Пойдёмте скорее в помещение, иначе вы замёрзните.

С лязгом и громким стонущим скрипом распахнулись двери фургона, из него выскочили мужики в грубых брезентовых штанах и телогрейках. Стали вытаскивать мебель.

— Несите в актовый зал, — строго скомандовала Валентина. — И аккуратней! Черт возьми, Афанасий! — прикрикнула она грубо. — Это же все хрупкое! Не сломайте!

Когда вместе с Валентиной прошли по ступенькам, и оказались в фойе, я махнул в сторону открытой двери: