Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена - Страница 10

— Да какого агента? — прыскаю, прикрывая рот ладонью. — Уже можно смеяться?

— Соберись, Шмидт, — одергивает Реня невозмутимо. — Если такие люди на тебя вышли, это только начало. Но никто… Слышишь меня? Никто об этом не должен знать. Ни Роза Львовна, ни Петр Алексеевич. Девчонкам тоже не говори. Пойдут сплетни, как ни крути. Могут и специально настучать. Дело такое… Зависть — она и в Одессе зависть.

Я не воспринимаю все настолько серьезно, однако прислушиваюсь к Ренате в том плане, что никому ни о чем не рассказываю. Но и агента не ищу. Ну перебор ведь. Куда мне? Подумаешь, пригласили в одном клипе сняться. Там наверняка даже денег не заплатят. А в клубе я за две недели перекрыла аванс и еще кругленькую сумму к нему получила. Почти все отвезла в больницу, чтобы гарантировать Ясмин достойный уход: купила медикаменты на месяц вперед и раздала персоналу. Но уже за следующую неделю можно будет отложить на операцию.

Зачем мне рисковать с этими подкастами? Чтобы разозлить Розу Львовну? Так она и без того чуть что попрекает и грозит лишить премии. Нет, не стоит сейчас лезть на рожон.

— Ну ты, блин, даешь! — ругает меня Реня на следующий день. — Если не собираешься с этим ничего делать, зачем рассказала мне?

Я со вздохом опускаю голову.

— Все эти люди влезли в то, что на самом деле не понимают, — шепчу я осторожно, чувствуя, как сказанное отзывается чем-то горелым внутри. — Они комментируют, осуждают… И даже если восхищаются… Все это чересчур. Все это по-своему ранит, — признаю как никогда искренне. Не боясь показаться совсем жалкой, добавляю: — Хотелось просто, как раньше, поделиться эмоциями.

Прежде чем поднимаю взгляд, Ривкерман подходит вплотную и крепко-крепко обнимает.

— А теперь что? Упадем вдвоем на пол и будем ныть, ругая всех недалеких? — поддевает она.

И эта ирония с отсылкой в прошлое лучше любого утешения. Я смеюсь вместо того, чтобы плакать.

Еще одна пружина разжимается.

А остальные…

Вот бы иметь возможность все Рене рассказать.

— Амелия, — окликает меня Мира со своей обыкновенной беззаботностью и черт знает откуда берущейся веселостью.

Я, в отличие от нее, не в лучшем расположении духа. Ночью снова бабушка снилась. От ее слов и давления, которое она оказывает теперь уже в сторону Люцифера, весь день плохо.

Потряхивает, мутит, бросает в жар.

«Лекарства меня не спасут. Перестань тратить деньги. Спасай себя!»

Эти фразы зависли в мозгу. Ни о чем другом думать не могу.

Но, закончив украшать обернутую вокруг головы косу цветами, я все же обращаю взгляд на Миру.

— Чего тебе? — толкаю не самым любезным образом.

— Тебя Петр Алексеевич вызывает, — сообщает рыжая вертихвостка, будто это какое-то пустяковое событие. — К себе, — прибавив это, как дурочка смеется.

— О-ля-ля, — поддерживает волну стеба жрица Фрида.

— Не продержался и месяца, — добивает глупышка Аврора.

Я молча выхожу из гримерки.

Сегодня я посвящаю выступление нашей пятой жизни с Люцифером, той, что разворачивалась во времена казачества. На мне белое боди с традиционной вышивкой и красная тяжелая юбка в пол. Отстегнув последнюю, я собираюсь демонстрировать высокие бордовые сапоги и, конечно же, свои длинные ноги. Больше обнаженки не планируется. Суть в ином. Я отражаю самую большую потерю, которую только может пережить женщина — потерю дома, свободы, чести, любви, ребенка. Это крик души, разорванной между прошлым и настоящим.

Но Петр Алексеевич, конечно же, видит другое.

Едва я появляюсь в кабинете, в его глазах вспыхивает знакомый алчный блеск. Он себя отлично контролирует. Почти сразу же возвращает нейтральное выражение лица. Но я все равно напрягаюсь. И очень сильно. Сердце, улавливая опасность, заходится в панике.

— Присаживайся, — приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.

Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.

Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.

— Ну что скажешь, малыш? Как оно — быть в центре внимания? — интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые — попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. — Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?

Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.

Петр Алексеевич ведь так странно себя ведет… Будто папочка на утреннике.

Все это более чем мерзко.

Лучше бы и дальше прикидывался, что я вещь.

— Я просто делаю свою работу, — использую самую банальную фразу, которую только могу выудить из своего арсенала.

Стараясь не ерзать под чертовым взглядом, которым он, как клещ, вцепился в мое лицо, держу спину исключительно ровно.

— Амелия… Ты ведь девочка взрослая, — проговаривает Петр Алексеевич, резко меняя тон. Теперь он холодный и жесткий, без каких-либо прикрытий в виде ложной доброты и отвратительной сладости. — Все, что происходит в этом клубе, напрямую зависит от меня. Я даю людям площадку. А без нее, сама понимаешь… Твои танцы вновь превратятся в бесплатное хобби.

Внутри меня что-то леденеет. Но я молчу. Молчу и не двигаюсь, даже когда хозяин поднимается, обходит стол и встает за спинкой моего кресла.

— Первое правило жизни, Амелия: помни, кто тебя кормит, — напутствует он до жути вкрадчивым голосом. — Второе: научись быть благодарной.

— Я никому ничего не должна, — выдыхаю я нервно. — Вы на мне и так хорошо зарабатываете. Это бизнес, а не благотворительность. Я работаю, а не с протянутой рукой стою, — высекаю, не сумев обуздать свой нрав.

И тут же жалею.

Хоть и не вижу, что происходит за спиной, но ощущаю, словно кресло подо мной теряет устойчивость. Пальцы Петра Алексеевича с силой сжимают спинку так, что в тишине отчетливо слышен треск кожи.

— Нет, малыш, ты не права, — льет в уши обманчиво мягким голосом. — Все мы что-то должны. И я. И ты. И вот эти твои танцы, — делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — они мне тоже должны, — предъявляет, наклоняясь настолько близко, что я чувствую его дыхание — терпкое и неприятное. — Я могу быть очень щедрым. Но если ты вдруг решишь играть по своим правилам, мир может стать очень маленьким. И тесным, Амелия.

Петр Алексеевич возвращается к столу. Я уже с трудом выдерживаю напряжение. Он же смотрит так, будто весь этот ликбез — чисто отеческий совет.

— Ты меня услышала? — уточняет тоном, не терпящим больше никаких возражений.

Все во мне кричит об опасности, подгоняя к бегству. Но я не убегаю. Сохраняя остатки достоинства, смотрю Петру Алексеевичу прямо в глаза и отвечаю:

— Да, я вас услышала.

— Вот и хорошо. Жду тебя после выступления.

Когда я, наконец, закрываю за собой дверь кабинета, кажется, что на коже остается толстый слой грязи. Хочется немедленно помыться.

Но я не могу.

Мне нужно идти на сцену.

7

Я ни черта не смелая. И даже не сильная.

© Амелия Шмидт

— Та-а-ак, ну сегодня ты сбежала… — тянет Реня с напускной воинственностью. — А завтра? Что делать будем?

— Вот завтра и подумаем, — отмахиваюсь я угрюмо.

И тут же корю себя за тон.

Сама ведь предложила Ривкерман немного посидеть после работы, а теперь всем своим видом показываю, будто она лишняя.

— Прости, — выталкиваю с тяжелым вздохом. — За полгода скитаний я порядком растеряла свои и без того скудные способности к коммуникациям.

Реня кивает, добродушно принимая мои неловкие извинения. И, как мне кажется, притормаживает с разговорами. Во всяком случае следующие пару минут в кухне висит тишина. За это время я успеваю навести порядок и подсыпать корм в миску недовольного гостями Яши.