Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена - Страница 11

— Старый ворчливый дед, — бросаю этому грымзе.

Он отвечает мне своим фирменным презрительным взглядом. И, естественно, не сдвигается с места, продолжая свое осуждающее наблюдение. Контролер чертов!

— Нужно что-то сообразить к вину… — спохватываюсь и, в слабой надежде на чудо, распахиваю холодильник. Бегло оценив содержимое, скептически сообщаю: — Могу предложить только бич-бутерброды.

— Это что за зверь? — смеется Реня. — Мокрый хлеб с сахаром?

— Чуть изысканнее, — криво усмехаюсь я. И, пародируя шефа на кулинарном шоу, с пафосом объявляю: — Чесночные гренки с майонезом и варенным яйцом.

Гренками авансом называю засохший багет, который рассчитываю реанимировать, поджарив в растительном масле.

— Пойдет, — легко соглашается подруга. И со свойственным ей простодушием влезает в холодильник вместе со мной. — О, а можно еще селедочку взять? — подцепляет пальцами початую упаковку с филе.

— К вину? — морщусь я.

— Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]». Знаешь же, что все эти гастрономические заморочки нам чужды, — выпаливает Ривкерман, драматически хватаясь за живот. — Я же умираю с голоду!

— Ой-ой… — с улыбкой качаю головой. А через секунду и вовсе смеюсь. — Ну возьми ты уже эту селедку! Холодильник пищит!

— О, спасибо, — ехидничает Реня, подцепляя пластиковую тару с рыбой. — А майонез-то у тебя хоть есть?

— Естественно, — отвечаю ей в тон и с замашками фокусника выуживая из нижнего ящика помятую пачку. — Это базовый продукт, — акцентирую авторитетно. — Он всегда в моей корзине.

— Ну-ну, — хохочет подруга. — Посмотрим, что ты запоешь об этом монстре в тридцать, когда целлюлит на заднице вылезет!

— Знаешь что? — огрызаюсь, упирая ладонь в бедро. — В тридцать это уже станет не моей проблемой. А тех, кто на нее захочет смотреть.

Реня прыскает, едва не роняя селедку.

— Осторожно, — поддерживаю ее я и тоже смеюсь.

Дурачество возвращает нас в старые времена, которые хоть и не всегда были легкими, но оставляли нас свободными и счастливыми.

Вот бы существовала возможность вернуться… Всего на год назад. В тот период, когда бабушка была здорова, а мои заботы не выходили за рамки обычных подростковых переживаний. Когда я могла не беспокоиться ни о проблемах с похотливым начальником, ни о вездесущем взгляде Люцифера, ни о том грузе, которым придавили воспоминания.

Повел же меня тогда черт! Нашептал, что работа у Фильфиневича — крутая возможность быстро улучшить свое финансовое положение… И я, дурочка, повелась!

Взяв все нужные продукты, захлопываю орущий холодильник и направляюсь к столу.

— Ну что ж, — снова надеваю маску шефа. Шутить в любом случае лучше, чем плакать. — Приступаем к созданию шедевра.

— Вот это ты замахнулась! — присвистывает Реня, выкладывая кусочки селедки на тарелку и попутно подъедая ее.

— А что? — отбиваю я, опуская на плиту сковородку. — Вот увидишь, наши бич-бутерброды еще войдут в историю, как пример высокой кухни в условиях кризиса.

— Да-да, — важно кивает подруга.

— Слушай, я, наверное, еще картошку по-деревенски в духовку поставлю, — прикидываю, пока набираю воду в кастрюльку, чтобы отварить яйца. — Как ты эту селедку без ничего ешь?.. Плохо не будет?

— Не, нормально, — заверяет Ривкерман. — Но картошку поставь! О-о, а у меня же еще шоколадка в сумке есть! И давай уже откроем вино! Что мы как это… Где штопор?

Минут сорок спустя на столе красуются те самые бутерброды, парующий картофель, полбутылки вина и жалкие остатки селедки. Шоколадку, как и первую часть просекко, мы уничтожили в процессе готовки, весело препираясь, чем лучше всего закусывать полусухое.

— Может, расскажешь о месяцах своего, как ты сама выразилась, скитания? — тихо интересуется Реня уже после трапезы, когда темы для разговоров иссякают. Голос мягкий, но слышится в нем настойчивое любопытство. — Ты бросила престижный ВУЗ, друзей, бабушку… — припоминает, задумчиво поглаживая ножку бокала. — Никто из нас не мог выйти с тобой на связь. Знаешь, как это было страшно? Тем более после того, как тебя чуть не убили.

Я медленно откладываю вилку, ощущая, как испаряется легкость вечера и возвращается вся тяжесть бытия. Отблески лампочек на бокале с вином вдруг начинают раздражать, но глаза попросту неуда деть.

Напрягаюсь всем телом, но молчу.

А Ривкерман продолжает:

— Я сейчас не упрекаю. Не пытаюсь вызвать у тебя вину. Просто хочу понять… Что случилось? Все из-за Фильфиневича? Неужели у тебя к нему настолько глубокие чувства? — спрашивает с веским недоверием. И так как я не отвечаю, слабо усмехаясь, воскрешает недавнее прошлое: — Я помню, как в самом начале вашего знакомства ты смеялась и говорила, что он исключительный придурок. Что таких даже не найти больше. Ты называла его королем! Королем придурков!

Эти слова цепляют меня за живое.

— Ну да, и что? Придурок и есть! — разрываю воздух выкриком, которого сама от себя не ожидала. — Но это не отменяет сводящего с ума притяжения! Ты понимаешь, о чем я? Ты понимаешь?! — выпаливаю, подключая к власти голоса еще и энергию рук, сотрясающих пространство в поисках истины. — Ты понимаешь?.. — в третий раз уже на выдохе, будто на краю истощения. Со всхлипом проваливаюсь в эти проклятые чувства. — Даже сейчас, когда у него ребенок на подходе… Я отчаянно борюсь с этим притяжением! Так отчая-я-яно… — разбиваясь в эмоциях, начинаю заикаться. — Уехала из-за него… Все бросила! Думала, расстояние поможет. Ну знаешь… С глаз долой, из сердца вон. Но это чувство… Эта адская сила… Никуда не уходит! Она сжигает меня. Сжигает дотла! — саму себя этим признанием оглушаю. — Я ездила по стране… Из города в город… Перебиваясь случайными заработками… Гуляя, изучая людей… — тараторю сбивчиво, перманентно задыхаясь. — Искала место, где смогу приткнуться, успокоиться и найти себя… Но такого нет… Ты понимаешь, Реня? Во всей стране такого нет! — тоном показываю, как саму шокировало это открытие. — Меня тянуло в Одессу, словно я к ней пуповиной привязана… — голос превращается в стремительный шелест. Глаза навыкате. — Да что там пуповина… Цепями! Но я держалась. Знаешь, Реня… Я держалась! — настаиваю яростно. — Если бы не Ясмин, сдохла бы где-то там, но не вернулась! Вот и вся правда… — закончив, сосредотачиваю расфокусированное внимание на потрескивающем фитиле свечки.

— У меня нет слов… — кое-как выдавливает Ривкерман. — Я не понимаю, за что его лю…

— Давай спать, — тарабаню я, резко выскакивая из-за стола.

И сразу несусь в спальню.

— А как же уборка? — кричит мне вслед Реня.

— Утром уберем. Ты только свечи погаси.

Пока она там возится, стелю свежее постельное белье и переодеваюсь в пижаму.

— Не думай, что я тут сама убираюсь, — доносится ворчливое из кухни. — Не на ту напала… Просто не хочу, чтобы продукты испортились. Мыть посуду я не буду!

— И не надо, — улыбаюсь себе под нос я.

Ложусь, когда в коридоре, наконец, раздаются шаги.

Рената появляется в спальне с двумя бокалами.

— Оставлять недопитое нельзя, — отвечает на мой вопросительный взгляд.

Я вздыхаю и откидываю одеяло, помогая ей благополучно забраться в постель. Следующие пару минут мы молча пялимся в потолок и потягиваем остатки просекко.

— Вот казалось бы… — сетую я. — В квартире холод собачий, а вино нагрелось.

— Хоть кому-то тепло.

— Не кому-то, а чему-то! — душню я. — И вообще… Вину не может быть тепло!

— Не занудствуй, — брякает Реня, убирая пустой бокал на тумбочку и принимаясь раздеваться. — Дашь мне что-то?

Я отставляю свою тару и швыряю в нее ранее приготовленной махровой пижамой.

— Лови, — толкаю постфактум.

Подруга фыркает.

— Хочешь, чтобы я упарилась?

— Пар костей не ломит, — философствую я. — Впрочем, здесь и он тебе не грозит.

— Эх… Ладно.

Как только Ривкерман одевается и падает на подушку, я выключаю свет.

— И все же я скажу, Лия, — говорит, когда ко мне уже подкрадывается сон. — Я горжусь тобой. Ты смелая и очень сильная. Сильнее, чем ты сама думаешь.