Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена - Страница 41

— Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.

— Было. Не отрицаю. Эго болело.

Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.

— Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, — голос хрустит, словно ломающаяся ветка, и, в конце концов, срывается. Набирая в легкие воздух, отскакиваю от стены и устремляюсь вперед, словно собираюсь кинуться на Фильфиневича с кулаками. — Служанка, зверушка, шлюха… — перечисляю то, что удается вспомнить. Глаза Димы темнеют, взгляд тяжелеет, но прерывать он меня не пытается. — Сейчас еще хуже обо мне думаешь, из борделя ведь забрал! — распаляюсь пуще прежнего. — Но зачем-то целуешь на публике. И продолжаешь отрыгивать свои навязчивые мысли о свадьбе.

Последнюю фразу он не выдерживает. Шагает ко мне, останавливаясь на расстоянии дыхания.

— А ты? — толкает низко, превращая этот вопрос в атаку. — Что ты обо мне думаешь?

Мое сердце стучит так бешено, что действуя по уму, следовало бы свернуть разговор и заняться поиском кардиологии. Немедленно.

— Думаю, что ты… — слова цепляются за горло, отказываясь его покидать. — Думаю, что ты не знаешь, чего хочешь!

В глазах Люцифера столь острые эмоции загораются, что я едва держусь, чтобы не отвернуться.

— Ошибаешься, Шмидт, — произносит он хрипло. Лицо выглядит каменным, как и большую часть времени, но в этой маске появляется едва заметная трещина. — Я знаю.

— И чего же? Ты у Чары, еще когда впервые заявил о женитьбе, перед друзьями вел себя так, будто меня не существует!

— Я пытался держаться в стороне! — взрывается он, и голос становится низким, наполненным странной смесью злости и боли. Дальше цедит с давлением: — На то были причины.

Лифт останавливается.

Двери медленно открываются, впуская яркий свет и любопытные взгляды.

— Мне напомнить, сколько раз ты по мне прошлась? — невозмутимо вопрошает Фильфиневич, загоняя меня в краску. — И до. И после.

Фыркнув, будто мне не то что не жаль, а даже плевать, резко покидаю кабину.

Он догоняет уже в коридоре.

— Ты же в курсе, как к тебе относится моя бабушка? — задавая этот вопрос, не только меняю тему, но и ненавязчиво подготавливаю к тому, что может выдать Ясмин.

— В курсе, — отсекает Дима.

Несмотря на снующих туда-сюда людей, напряжение между нами практически не спадает.

— Ну вот и… — подгоняемый дыханием голос слишком обличительно частит, но я не могу это исправить. — Посиди у палаты.

— Нет уж, — отказывается он. — Возможно, это единственный шанс застать старуху без стандартного набора для проклятий, — прикидывает с намеренной легкостью, словно это шутка. И, прежде чем я успеваю среагировать на «старуху», выносит вердикт: — Зайду.

На посту нас встречают исключительно приветливо.

— К Ясмин Шмидт? — спрашивает улыбчивая медсестра до того, как мы представляемся.

И узнает она, конечно же, Фильфиневича. Не меня. Хотя именно я родственница! И именно я была здесь, оббивая пороги, десятки раз против его одного!

— Да. К ней, — выдаю, опережая Диму.

Но девчонка все равно на него смотрит.

— Ой, а что это у вас в пакете? — хлопает глазами. — Только не говорите, что гостинец для бабушки. Пациентка после комы. Оральное питание в таких случаях вводится постепенно. И уж точно не с таких продуктов.

Идея моя, да. Но ментальных звездюлей за нее получает Люцифер.

Странно, что он от моих убийственных взглядов отбиваться не пытается. Стойко принимает все, что я зрительно выдаю, и снова к медсестре поворачивается.

— В таком случае это вам, — сообщает с улыбкой, передавая пакет через стойку.

Та, конечно, ломает комедию, принимаясь чересчур наигранно всплескивать руками.

— Ой, как неожиданно!

— Да прям… — бубню я, сдерживаясь, чтобы не поругаться. Ее счастье, что благополучие Ясмин для меня на первом месте. — Можно, пожалуйста, как-то живее? Я хочу увидеть бабушку.

Медсестра награждает меня раздраженным взглядом, но с Фильфиневича на работу все же переключается. Вернувшись к своим прямым обязанностям, заполняет какие-то бумаги, дает нам на ознакомление правила посещения больных и просит подписать инструкцию.

— Помните, что ваша бабушка только вышла из комы, — акцентирует после всех формальностей. И снова, зараза, смотрит на Люцифера. — Даже невзирая на то, что Ясмин Соломоновна чувствует себя на удивление хорошо, переутомлять ее категорически нельзя.

— Мы поняли, — заверяю я, все еще стараясь быть вежливой.

— Третья палата по левую сторону, — информирует медсестра, кивком головы указывая в нужном направлении.

Срываюсь с места раньше, чем она договаривает, но слышу, как Дима благодарит и шагает следом.

— Лия…

Не знаю, что он там сказать надумал. Уже стучу в дверь и заглядываю в палату.

А уж увидев бабушку, на пороге не задерживаюсь.

Забыв о Диме, взволнованным голосом выдыхаю:

— Ясмин…

И без промедления пересекаю расстояние от двери до койки.

Опускаюсь на самый край, не решаясь к ней прикоснуться.

— Амелия, — сипит бабуля, испытывая некоторые речевые затруднения.

Но смотрит ласково. С теплотой, от которой начинает тянуть в груди.

Боже… Хвала тебе!

Глаза Ясмин, несмотря на пережитое, живые и ясные. На щеках играет здоровый румянец. Уголки губ подрагивают в мягкой и безумно обнадеживающей улыбке.

— Бабушка… — шепчу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. — Как ты?

— Лучше, чем можно было ожидать по самым лучшим прогнозам, — отвечает она. Прикрывает на мгновение веки, словно бы собирается с силами. А потом и вовсе говорит с характерными задиристыми нотками: — Врачи чуть не поругались, выясняя, как такое возможно.

Это лучше любых медицинских заключений подтверждает, что ее самочувствие действительно неплохое.

— Твое стремление всех удивлять поистине неискоренимо, — смеюсь я, ощущая, как боль и вина, что копились во мне этот месяц, медленно тонут в бурлящей радости.

Ясмин сжимает мою ладонь и переводит взгляд на Фильфиневича.

— Ну что, темный властелин, — высекает одобрительно. — Смелости тебе не занимать, конечно, раз сунулся ко мне второй раз.

Дима бабулю не знает, а потому уловить это одобрение в резковатой интонации не может.

И все же он не отступает.

— Я пришел с миром, Ясмин Соломоновна, — оповещает с подчеркнутым уважением, не теряя при этом собственного достоинства.

— Если ты ждешь, что я хоть когда-нибудь извинюсь за метлу и распятье, то запомни: такого не будет.

— А внучка-то вся в вас, — бубнит Люцифер, стреляя в меня тем самым взглядом, на который хочется выкатить средний палец.

Жаль, бабушка рядом.

— Ритуал тебе явно не навредил. Такой же нахал.

— А вот вы явно удивлены, что я все еще жив. У меня иммунитет к изгнаниям.

— Ну, от мелких неприятностей не застрахован никто, так что сильно не расслабляйся.

— И верите вы в меня прям, как внучка, слабо.

— Дорогой мой, — Ясмин обводит его взглядом, который мог бы сжечь дотла целую деревню. — Я такие заговоры на кишечный дрыст знаю, что тебе никакая вера не поможет, — информирует Ясмин. — Ни моя, ни твоя, ни даже моей внучки.

Фильфиневич застывает. Выражение лица — между культурным шоком и дестабилизирующим негодованием в стиле «черт меня дернул сюда прийти».

И я, конечно, не выдерживаю. Хоть и прижимаю ладонь к губам, заливаюсь хохотом.

— Вот такой я рассчитываю видеть свою внучку рядом с тобой. Смеющейся, — подытоживает бабушка. — Так что разрабатывай план, Люцифер.

Он, кажется, только-только собирался что-то ответить, но по итогу прикусывает язык, видимо, решив, что споры с ведьмой не особо его захватывают. Вместо этого, скрестив руки на груди, мозолит меня взглядом.

Ясмин между тем принимает самый серьезный вид.

— У меня мало времени. Послушайте меня сейчас оба, — заостряя внимание на Диме, крепче сжимает мою ладонь. — Особенно ты, Люцифер.