Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена - Страница 42

Общее напряжение вмиг достигает максимума.

Дима сохраняет привычное хладнокровие, но по тому, как смотрит на бабушку, понятно: слушает крайне внимательно.

— Шесть раз вы пытались, но снова и снова выбирали боль. Ты, Владыка, ломал ее силой. А ты, Лия, забывалась в своей злости и губила себя из-за нее.

— Не только себя, — признаю я, не желая это больше замалчивать.

Ясмин, глядя на меня, только вздыхает.

Если бы у нее была возможность взять на себя часть груза моих ошибок, она бы, не задумываясь, это сделала. Но такой возможности нет, и мы обе это понимаем.

— Я видела все, что вы пережили, — шепчет Ясмин, слегка качая головой. Голос хриплый, пропитанный искренней усталостью. — Еще до вашей встречи видела. И боялась повторения. Понимая неизбежность, надеялась, что смогу предотвратить. Простите, — хрипит то, чего я совсем не ожидала. — Я не хотела, чтобы ты снова все это проходила, — обращается ко мне, и в глазах столько боли, что мне становится трудно дышать. — Чтобы снова из-за него умирала… Ментально и физически. Поэтому я стала препятствием. Не в первый раз.

Мою грудь с такой силой сдавливает, что кажется, будто весь внутренний мир рушится.

— Не в первый? — бормочу, совершенно не понимая, о чем говорит бабушка.

Она смотрит на меня с пугающим раскаянием.

— Ты не простишь мне… И правильно.

— О чем ты, Ясмин? — голос буквально крошится от сиплой слабости.

— В коме я увидела страшное… Я была твоей свекровью в вашей прошлой жизни, — оглушает признанием меня. А затем, для полной ясности, и Диму: — И твоей матерью.

Впрочем, он как раз потрясенным не выглядит.

А может, как обычно, хорошо скрывает свои эмоции.

Смотрю на Ясмин, чтобы столкнуться с вытекающими из первого заявления подробностями.

— Я опаивала тебя, — разбивая мне сердце, бабушка говорит именно то, чего я сильнее всего боялась. — Писала письма от вымышленной беременной женщины. Платила служанке, чтобы она мелькала с животом, когда ты в бреду…

По моим венам разливается ледяная вода. Настолько ледяная, что в какой-то миг возникает ощущение, будто она кристаллизируется, разрывая меня осколками.

— Я хотела спасти тебя! — доказывает Ясмин. — Разлучить вас, не дав тебе снова погибнуть. Но вышло все… как вышло, — голос ее срывается, и она прикрывает глаза, чтобы вернуть себе самообладание.

Когда снова их открывает, замечаю, как в ее густых волосах пробивается серебристая прядь.

Господи…

— Второй раз я убедилась, что не в силах что-то изменить. Все, что я делаю, ухудшает ситуацию, ускоряет смерть и увеличивает количество жертв. Ни одна защита, ни одно мое проклятие не изменит того, что вы должны пройти свои уроки. Ваши жизни в ваших руках. Я больше не вправе вмешиваться.

Ясмин берет паузу, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого переводит взгляд на Диму.

— Она не помнит одно из своих воплощений. Но ты помнишь, да? — ее голос звучит как вызов. — Помнишь, что случилось в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?

В ступоре смотрю на то, как он кивает. Его лицо темнеет, как будто та самая тень прошлого рвется наружу.

— А теперь я скажу главное, — голос Ясмин становится мягче, но каждое слово остается весомым, словно высеченным из определенного типа пород. — Вы приходите в этот мир, чтобы пережить любовь. В том, что вам никак не удается это сделать, виноваты оба. Ваша гордыня, ваш эгоизм, непомерная жадность, безрассудная мстительность, тотальное недоверие, пылающая ненависть… — Ясмин вздыхает. И на мгновение возвращает себе свою естественную категоричность: — Учитесь слышать друг друга, отпускать плохие эмоции и относиться друг к другу честно, бережно, уважительно. Вы или спасете друг друга, или снова разрушите. Отныне только вы решаете.

В моей голове шум. Полнейшая неразбериха. Сотни вопросов, но я не могу выдать ни одного.

Даже когда Ясмин добавляет:

— Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть.

Не успеваю ответить, потому что дверь палаты открывается.

— Молодые люди, время посещения исчерпано, — сообщает медсестра.

— Все, о чем я молюсь, чтобы вы не услышали подобного в глобальном смысле, — шелестит Ясмин с изнеможденной улыбкой.

Дима подходит ко мне, чтобы помочь подняться.

Описать наш путь от палаты до машины не могу. Будучи контуженной, я двигаюсь как в тумане. Если бы не Фильфиневич, не уверена, что дошла бы.

Увязнув в тишине салона, пытаюсь что-то сказать, но ничего не получается.

А Дима вдруг объявляет:

— К Чаре поедем. Там все наши. Отвлечешься.

— Я бы лучше поговорила с тобой… — хриплю, впервые используя какие-то странные резервы, месторождение которых в своей жесткой душе только-только обнаружила. — Но я не знаю, что сказать.

Дима вздыхает.

— Я тоже не знаю, Ли, — протягивает с едва уловимой дрожью. — Поэтому начнем с друзей, перед которыми я, как ты думаешь, стыжусь своих отношений.

Машина трогается с места.

И все, что мне остается — попытаться справиться со своими эмоциями вхолостую.

24

Как с этим жить?!

© Амелия Шмидт

Все, и правда, у Чары. Вся свора.

Шумные, свободные, беззаботные. Уверенные в себе настолько, что кажется, будто на их широких плечах держится мир. И Дима, несмотря на то, что сегодня он уже далеко не тот хохмач, которым я увидела его впервые, вливается в эту компанию как недостающее звено.

А я? Каким боком здесь я?

Обмен рукопожатиями между дерзкими баскетболистами проходит вперемешку с дружескими подколами. Все это время я стою рядом, словно неотъемлемая часть Фильфиневича — его левая ладонь не сдвигается с моей поясницы. Этот, казалось бы, такой простой жест будто бы приклеивает меня к нему, заявляя всем и каждому, что мы вместе.

Понимающих взглядов достаточно, чтобы я пылала от смущения.

Неужели никто не удивлен? Разве не очевидно, что мы не пара? Почему никто этого даже взглядом не покажет?

В вербальных комментариях не стесняется только страдающий полным отсутствием такта Шатохин.

— Запечатан, значит, — толкает он, смазывая нарочитую драму широкой ухмылкой. — Еще один дефицитный артефакт улетел с молотка. И на кого теперь прикажете создавать искусственный спрос? — запрягает не сказать чтобы радостно. Но пока он сетует, большая часть присутствующих гогочет. — Сука, все по парам, — продолжает сокрушаться, скрывая часть искренних эмоций за делаными улыбками. Явно боится остаться один — как никто его понимаю, потому что в жизни не раз приходилось точно так же прятать страхи за дурацкими шутками. — Ну, почти все, — сам себя поправляет Тоха, задерживая взгляд на Прокуроре. — Хозяйскими куклами нас не купить. Не по бартеру мы.

На кого это он намекает? Где Соня?

Эти мысли сбивают меня с возмущения по поводу первых фраз лося. А готовилась ведь отсечь в стиле: «Не все потеряно, мой друг. Не все!».

Прокурор молчит. Настолько апатичен к происходящему, что становится попросту жутко.

— Кончай разглагольствовать, мастер Йода. Не из-за твоих легенд здесь собрались, — осаживает Шатохина Дима.

Но, судя по лицам остальных, сделать это хотел каждый. Просто Фильфиневич первым успел. Как обычно, без лишнего шума, но с необходимым весом.

Тоха фырчит, как настоящий лось. И, не удержавшись от патетики, выписывает:

— Ты можешь вычеркнуть себя из этой легенды, но легенду из себя так и так не выкорчуешь.

Я в данный момент уязвима… Меня это высказывание бьет глубже, чем можно было вообразить, поднимая со дна едкую дрожь.

Дима же в лице не меняется. Без каких-либо эмоций курирует:

— Прижми уже задницу к безопасной поверхности, пока не сбили с ног.

И ведет меня к дивану.

Рассесться не успеваем ввиду того, что почти сразу же в гостиную входят Варя, сестры Чарушина и Лиза.

— О мой Бог, Лия! — выдыхает последняя, озаряя мир улыбкой неземной силы.

Немудрено, что Тема влюбился именно в нее. Она его зеркальное отражение — лучший экземпляр человечества, только с женской стороны. Даже сейчас, когда она идет ко мне, а он за ней только наблюдает, между ними прослеживается потрясающая гармония. Настолько они на одной волне, что буквально взглядами друг друга дополняют.