"Феникс". Номер для Его Высочества (СИ) - Вайс Элиан - Страница 21

— Эрик, — сказала я тихо, не оборачиваясь.

— М? — он чуть склонил голову.

— Поцелуй меня. Просто так.

Он мягко, но настойчиво развернул меня к себе, взял моё лицо в ладони — большие, горячие, чуть шершавые — и поцеловал. Нежно, осторожно, словно я была сделана из самого тонкого стекла. В этом поцелуе не было страсти того первого раза, в лесу. В нём была нежность. Была благодарность. Было обещание. А потом он прижал меня к себе так крепко, словно хотел защитить от всего мира.

— Я никому не дам тебя в обиду, — прошептал он мне в волосы, пахнущие дымом и гарью. — Слышишь? Никому.

Я молчала, только сильнее прижималась к нему, слушая, как бьётся его сердце в унисон с моим. И верила. Каждому слову.

Глава 15

Месть Алисы

Три дня после пожара я ходила как в тумане. Но это был не тот туман, в котором теряются мысли и чувства — это был туман сосредоточенности, когда весь мир сужается до одной точки: точки будущего удара.

Нет, стройка не остановилась. Мужики, поначалу приунывшие, с утроенной злостью взялись за топоры — мужицкая солидарность требовала ответить делом на подлость. «Мы этой стерве, Лилиан, не то, что стройку — мы крепость отгрохаем!» — хмуро сказал старый Томас, и все согласно закивали. Мальчишки, мои юные стражники, теперь дежурили по ночам не по очереди, а по двое и с дубьём покрепче. Мэйбл, закусив губу, носила еду и воду на стройку с таким видом, будто доставляла провиант в осаждённую крепость. Они все были молодцы, и их вера в меня придавала сил.

Но внутри у меня всё кипело. Только теперь это была не та горячая, слепая ярость, что поднялась в груди в первую ночь, когда я смотрела на догорающие брёвна. Та ярость ушла, оставив после себя выжженную пустыню, и на этой пустоши теперь росло другое чувство. Злость — холодная, тяжёлая, как отлитый из свинца слиток, и расчётливая, как шахматная партия. Я думала. Раньше я никогда не умела так думать — Лилиан, наверное, вообще редко забивала голову сложными планами. Но теперь, сидя вечерами у очага, я прокручивала в голове сотни вариантов. Как ответить этой стерве так, чтобы она больше никогда в жизни не захотела соваться в мои дела. Чтобы само моё имя вызывало у неё не презрение, а холодный ужас.

Эрик приезжал каждый день. В первый раз он примчался, едва узнав от кого-то из проезжих торговцев о пожаре. Я увидела его лицо — бледное, с бешено вращающимися глазами, — и поняла: он испугался по-настоящему. Испугался за меня.

— Цела? — спросил он, спрыгивая с лошади, даже не привязав её.

— Цела, — ответила я, чувствуя, как от его появления внутри разливается что-то тёплое.

Он подошёл, обхватил моё лицо ладонями, вглядываясь в глаза так, будто искал там следы ран. Потом выдохнул и прижал к себе.

— Прости, — прошептал он мне в макушку. — Прости, что не уберёг.

— Ты-то тут при чём? — удивилась я.

— При том, — глухо ответил он, — что должен был предвидеть.

С того дня он приезжал каждый вечер. Привозил продукты — мешки с мукой, окорока, сыры, которые я не заказывала, — помогал считать убытки и чертить новые планы. Иногда мы просто сидели рядом на крыльце, глядя, как догорает заря над озером, и молчали. Он никогда не лез с советами, не говорил своё дурацкое «я же предупреждал». Он просто был рядом, и это поддерживало лучше любых слов.

— Ты что-то задумала, — сказал он однажды вечером, глядя, как я, вместо того чтобы отдыхать, царапаю угольком по пергаменту. Линия выходила кривая, но я старалась.

— Задумала, — не стала отрицать я. И добавила мысленно: и не просто задумала, а уже почти решила.

— Расскажешь? — в его голосе не было настойчивости, только мягкое любопытство.

— Пока нет. — Я подняла на него глаза и улыбнулась. — Но когда расскажу — ты, наверное, удивишься. Или решишь, что я сошла с ума.

Он усмехнулся. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, волевой подбородок, тени под глазами от недосыпа. Но в глазах плясали тёплые искры.

— Я уже ничему не удивляюсь после встречи с тобой, Лилиан. Скорее, удивлюсь, если ты сделаешь что-то предсказуемое.

Я улыбнулась в ответ, но мысли мои были уже далеко. Вивьен. Её герб на лоскуте, который я завернула в тряпицу и спрятала в тайник за печной трубой. Её люди, которые чуть не спалили мою стройку. Она думает, что я беззащитна? Что я просто деревенщина, которую можно безнаказанно топтать, потому что у неё есть титул и любовник-принц?

— Ну уж нет, — прошептала я, когда Эрик уехал, глядя на догорающие угли в очаге. Ярость плескалась где-то глубоко, но я держала её на цепи. — Я тебе покажу, курица ощипанная. Я тебе покажу, кто здесь на самом деле деревенщина.

На четвёртый день, когда обгорелые брёвна убрали с площадки и начали завозить новый лес, я села писать письмо.

Почерк у меня был ужасный — Лилиан, судя по скудным обрывкам воспоминаний, учили письму по остаточному принципу. Буквы скакали, как блохи на сковородке. Но король уже видел мои каракули на контракте и даже подписал его, так что, надеюсь, не откажется прочитать ещё один образец моего «каллиграфического искусства».

Я писала долго. Целый вечер. Перемазала три листа пергамента, прежде чем осталась довольна четвёртым вариантом. Я тщательно подбирала слова, как сапёр подбирается к мине. Никаких прямых угроз — только «дружеский намёк». Никаких обвинений — только «случайно обнаруженные факты». Я блефовала, конечно. Понятия не имела, с кем там ещё крутит Вивьен, кроме принца. Но в том, что она крутит с кем-то ещё, я не сомневалась. Такие женщины, как она, не могут иначе. Это у них в крови — искать выгоду, плести интриги, вить верёвки из всех мужчин подряд. И где-то там, в этой паутине, обязательно найдётся ниточка, за которую можно дёрнуть.

«Ваше величество, — выводила я кривыми буквами, то и дело макая перо в чернильницу. — Пишу вам не с жалобой, а с предупреждением. Недавно на моём поместье случился пожар. Кто-то поджёг стройматериалы. Случайно, но не совсем случайно, среди пепла нашёлся лоскут ткани с гербом, который, как мне сказали знающие люди, принадлежит роду леди Вивьен. Я не обвиняю — мало ли, могла и потерять случайно, когда навещала меня (хотя она меня никогда не навещала). Но подумала: если её люди так неаккуратны, что теряют гербовые нашивки на пепелищах, то, может, и другие тайны могут стать явными? Ходят, знаете ли, слухи при дворе… Я им не верю, конечно, но вдруг они заинтересуют тех, кто любит копаться в чужом белье?»

Я перечитала. Звучало достаточно двусмысленно. Король не дурак — поймёт, что я не просто так пишу. Добавила ещё абзац:

«Я же молчу. Мне бы только отель достроить и начать торговлю. Но если на меня ещё раз нападут — я буду вынуждена рассказать всё, что знаю (и чего не знаю, но придумаю) про похождения леди Вивьен. А уж придумать я могу многое, фантазия у меня богатая. Думаю, вашему сыну это будет очень неприятно. Да и вам, наверное, тоже. Поэтому давайте жить дружно?»

Поставила кривую подпись. «С уважением, Лилиан Эшворт».

— Мэйбл! — позвала я, размахивая листом, чтобы чернила быстрее сохли. — Есть у твоего сержанта Дональда надёжный человек, который доставит письмо королю лично? Чтобы в руки, без канцелярии и секретарей.

Мэйбл вынырнула из кухни, вытирая руки о фартук.

— Есть! — глаза её горели азартом. Ей, как и мне, не терпелось дать сдачи. — А что писать-то? То есть, что в письме?

— Неважно, — я свернула пергамент и запечатала его сургучом, на котором не было никакого герба. — Главное, чтобы дошло. И чтобы гонец был молчалив, как рыба.

Через два дня бородатый дядька в простой одежде, назвавшийся «просто Кузьма», ускакал в сторону столицы. А я вернулась к стройке, стараясь не думать о последствиях. Письмо ушло — назад не заберёшь.

В королевском дворце в это время было неспокойно. Но я об этом узнаю только потом.

Король Ричард сидел в своём кабинете. За окном шумел дождь, в камине потрескивали дрова, а на столе лежало моё письмо. Он читал его уже в третий раз, и на лице его боролись удивление, усталость и… усмешка.