Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 90

Может быть, он к этому привык.

Больше смеха, теперь ближе.

— Постарайся не умереть, — бормочу я Рыцарю, отодвигаясь, чтобы позволить ему прислониться к стене, пока я занимаю позицию. Цепи, прикрепленные к моим кандалам, не идеальное оружие, но это лучше, чем ничего. — Козима бы расстроилась.

Это привлекает его внимание.

Ответом Рыцаря становится низкое рокочущее рычание, вибрирующее в его груди. Это первый звук, изданный им, который напоминает дикого альфу из медицинского крыла.

Пойдет.

Дверь распахивается.

Я выпрыгиваю из камеры и взмахиваю цепью по широкой дуге, попадая первому стражнику в висок. Он падает, как марионетка с обрезанными нитями, и оседает вдоль стены.

Второй стражник издает крик удивления и бросается на нас с шоковой дубинкой; по всей ее длине потрескивает электричество в виде синих дуг.

Рыцарь замирает.

Вся его массивная фигура цепенеет, и он вздрагивает так сильно, что практически сворачивается внутрь себя; его синие глаза широко раскрываются и пустеют от ужаса. Он больше не здесь. Он вернулся в тот кошмар, через который его заставили пройти эти монстры, в то, что держало его в своей хватке, когда он увидел Козиму на том столе.

Стражник видит брешь. Поднимает дубинку. Целится в Рыцаря со злобной усмешкой, словно собирается избить гребаное животное, а не травмированного человека, прошедшего через ад и обратно.

Я бросаюсь перед ним и принимаю удар на себя. Дубинка встречается с моим плечом, и раскаленная добела агония взрывается в каждом нерве. Мои мышцы сводит судорогой, они каменеют. Я чувствую вкус меди. Чувствую запах собственной горящей плоти.

Не могу дышать. Не могу даже, блядь, думать. Только боль, расходящаяся от точки удара, как молния сквозь воду.

Металлические когти Рыцаря наносят удар. Стражник с дубинкой падает по частям еще до того, как его отрубленная рука ударяется о землю. Рыцарь проходит мимо меня справа, и на секунду эти синие глаза встречаются с моими.

Он выглядит… растерянным. Растерянным от того, что кто-то встал на пути и принял удар за него.

— Ладно. Мы квиты, — цежу я сквозь зубы, заставляя себя выпрямиться, несмотря на то, что сердце все еще пытается найти свой ритм. Грудь все еще кричит от боли, мышцы подергиваются от остаточного электричества. — А теперь пошли.

Рыцарь рычит в знак согласия.

Даже одурманенный и сломленный, он все еще грозное оружие. Эти металлические когти рассекают воздух широкой дугой. Еще двое стражников, бросившихся на нас, падают от одного удара. Другой делает три шага, прежде чем человеческая рука Рыцаря смыкается на его черепе. Хруст эхом разносится по темнице.

Рыцарь покачивается, тяжело дыша. Кровь — не вся его собственная — капает с его когтей. Его глаза все еще пусты, но теперь в них что-то есть. Искра того убийцы, в которого они его превратили.

— Пошли, — я снова хватаю его человеческую руку, таща к выходу. Он ковыляет за мной, словно пьяный. — Мы почти на месте.

Мы движемся по коридорам темницы, следуя по уклону вверх. Появляются новые стражники. Падает больше тел. Я сбиваюсь со счета после шести.

Ветхие каменные стены сменяются отделанными коридорами. Факелы — нормальным освещением. Мы приближаемся к выходу.

Знакомые голоса эхом отдаются от камня.

Несколько альф, говорящих в срочном тоне. Я немедленно узнаю отрывистую каденцию моего брата, а также более грубые голоса стаи Козимы.

Мы поворачиваем за угол и замираем.

Мой брат стоит во главе группы, в которую входят Николай, Ворон и стражники с обнаженным оружием. Но что заставляет меня остолбенеть, так это вид Гео, несущего что-то обмякшее и окровавленное на руках.

Кого-то.

Козиму.

Глава 46

ГЕО

Козима ничего не весит в моих руках.

Это первая мысль, которая прорезается сквозь туман ненависти к себе, грозящий утащить меня на дно. Она кажется бестелесной, хрупкой, словно если я не буду держать ее правильно, она ускользнет сквозь пальцы и исчезнет совсем.

Кровь просачивается сквозь тонкий шелк ее платья, теплая и влажная на моих предплечьях. Из ее носа, ушей, между бедер.

Она все еще дышит.

Я цепляюсь за это, как за спасательный круг, пока мы идем по коридорам дворца. Каждый неглубокий вдох и выдох ее груди — это чудо. Доказательство того, что я еще не все окончательно просрал.

Пока что.

Это слово эхом отдается в моем черепе с каждым шагом. Пока что, пока что, пока что.

Мои челюсти сжимаются так сильно, что ноют зубы. Позже. Я смогу избить себя до полусмерти позже. Прямо сейчас я нужен ей здесь, сосредоточенным, а не тонущим в чувстве вины, от которого никому нет пользы.

Если она выживет, я проведу остаток своего существования, заглаживая перед ней вину. Я буду слушать, как Ворон напоминает мне, что он был прав, пока из ушей не пойдет кровь. Я буду пресмыкаться. Буду умолять. Буду делать все, что, блядь, потребуется.

А если она умрет…

Нет.

Эта мысль ведет в пустоту, в которую я не могу заглянуть. В черную дыру там, где должно быть хоть какое-то мыслимое будущее. Идея существовать в мире без ее свирепого духа, без ее едких замечаний и неожиданного смеха, без того, как она смотрит на меня так, словно я не просто отбитый головорез с кровью на руках…

Как, блядь, эта омега забралась так глубоко в мое холодное каменное сердце за такое короткое время?

Не имеет значения. Теперь она там, пустила корни так глубоко, что если их вырвать, это убьет меня так же верно, как то, что происходит с ней прямо сейчас.

— Почти пришли, — говорит Чума, его голос напряжен от толики того стыда, который я испытываю из-за своей гребаной неправоты.

Впереди маячит вход в темницу — спускающаяся лестница, которая исчезает в освещенной факелами темноте. Мое колено вопит протестуя, когда я начинаю спускаться, но я игнорирую это. Боль — это просто информация, а прямо сейчас единственная информация, которая имеет значение, — это ровный ритм сердцебиения Козимы у меня на груди.

Тук-тук. Тук-тук.

Все еще жива. Все еще борется.

Она такая сильная. Сильнее даже, чем она, вероятно, сама о себе думает. Эта упрямая маленькая омега, которая посмотрела на принца и решила его отравить, которая прошла через ад и выжила, которая каким-то образом нашла в себе силы доверять нам, несмотря на все причины этого не делать.

Она заслуживает лучшего, чем это.

Лучшего, чем мы.

Лучшего, чем я, сомневающийся в своих инстинктах, потому что был слишком сосредоточен на логике, чтобы прислушаться к предупреждениям, о которых вопили Рыцарь и Азраэль.

Азраэль.

При мысли о нем у меня сжимается грудь. Азраэль был прав. Рыцарь был прав. А мы не слушали.

И знаете, что хуже всего?

Козима даже не знает.

Она думает, что ее пара бросил ее, потому что он эгоистичный мудак, а не потому, что, если рассказать ей правду о том, что ее отец сделал с ее мозгом, это буквально могло бы активировать рубильник смерти.

Как, блядь, он должен был это объяснить? «Эй, милая, твой папа заложил бомбу в твою голову, но я не могу тебе об этом рассказать, потому что знание об этом может ее взорвать»?

Я ненавижу этого ублюдка, но не из-за этого.

Мы достигаем низа лестницы и поворачиваем за угол в главный коридор.

И замираем.

Азраэль стоит в центре бойни, с запястий свисают цепи, кровь забрызгала его простую черную одежду. Позади него покачивается на ногах Рыцарь, выглядя как восставший из мертвых.

Тела стражников усеивают каменный пол. По крайней мере шесть, которые я могу сосчитать, может, больше. Стены испачканы кровью, и зловоние свежей смерти тяжело висит в замкнутом пространстве.

Они вырвались.

Эти двое альф, которые дрались как дьяволы, чтобы остановить сканирование, стоят здесь в окружении тел людей, пытавшихся их сдержать.