Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 91

И оба они, блядь, были правы.

Взгляд Азраэля фиксируется на Козиме в моих руках, и на его лице вспыхивают звериная боль и ярость. Голова Рыцаря резко вскидывается; его покрытые шрамами синие глаза немедленно находят ее сквозь завесу белых волос.

Оба напрягаются, сжимаясь, как пружины, готовые к атаке.

— Стойте… — начинаю я, но Козима тихо стонет.

Звук слабый, полный боли, едва слышный. Но он все равно прорезает тишину и напряжение.

Рыцарь делает рывок вперед.

Мои руки инстинктивно сжимаются вокруг обмякшего тела Козимы; каждый защитный инстинкт вопит: «Беги, уноси ее как можно дальше от него». Рыцарь только что разорвал на куски стольких стражников, с его рук все еще капает их кровь.

— Позволь ему, — тихо говорит Ворон.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Ты, блядь, сумасшедший?

— Позволь ему, — повторяет он твердым голосом. — Он знает лучше нас.

Уверенность в тоне Ворона заставляет меня колебаться. Вопреки всякому здравому смыслу, вопреки голосу в голове, который кричит, что это ошибка, я медленно опускаюсь на колени и осторожно кладу Козиму на холодный каменный пол.

Рыцарь немедленно падает рядом с ней. Вся эта звериная жестокость тает в тот момент, когда его человеческая рука касается ее лица. Его пальцы дрожат, убирая серебристые волосы с ее испачканных кровью щек так нежно, что становится больно.

Из него вырывается звук. Низкий, надломленный, полный абсолютной муки. Он прижимает ее к своей груди с такой нежностью, которая не должна быть возможной.

— Что вы, блядь, с ней сделали? — рычание Азраэля прорезает этот момент, сорванное от ярости и боли.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Вижу ту же ненависть к себе, которую испытываю я, отражающуюся в нем, смешанную с обвинением, которое бьет как нож под дых.

— Что-то пошло не так, — говорит Николай, тщательно контролируя голос так, что это означает: он едва держится. — Сканирование что-то спровоцировало. Имплант активировался, или дал сбой, или… мы не знаем. У нее началось кровотечение. Судороги.

— Я, блядь, говорил вам не рассказывать ей о… — начинает Азраэль, повышая голос.

— Можешь сколько угодно говорить мне, что ты прав, позже, — обрывает его Николай, и в его тоне звучит неподдельная ненависть. Не к Азраэлю, а к самому себе. Я узнаю ее, потому что тот же самый яд сейчас разъедает мои внутренности. — Прямо сейчас Козиму нужно пометить ее парам. И мы, блядь, в ужасе от того, что произойдет, когда Рыцарь укусит ее.

Слово повисает в воздухе между нами.

Парам.

Все тело Азраэля напрягается. Его глаза находят бессознательную Козиму, затем скользят к ее шее, где виднеются свежие следы укусов Ворона и Николая.

— Я не могу. Но Рыцарь должен, — говорит Азраэль хриплым голосом. — Их связь — сны, связь душ — сильнее всего, что я когда-либо видел. Если кто-то и может вытащить ее с того света, так это он.

— А что, если он не сможет? — спрашиваю я, хотя уже знаю, каким должен быть ответ.

Челюсти Азраэля сжимаются, но он не отвечает. Просто смотрит на Рыцаря с той же мрачной интенсивностью.

Николай выглядит так, словно его сейчас вырвет, или он закричит, или убьет Азраэля голыми руками, но по тому, как каменеет его взгляд, я понимаю: он согласен.

Глаза Ворона блестят от слез.

— Если она умрет…

— Она не умрет, — цедит Азраэль сквозь зубы, но эти слова звучат скорее как клятва, которую он дает самому себе, чем как обещание нам.

— Чума, — говорю я сквозь зубы, не сводя глаз с Рыцаря и Козимы. — Скажи мне, что у тебя готова кровь для переливания.

— Мы можем организовать… — начинает Чума напряженным голосом.

— Не организовать. Сейчас. — Приказ звучит резче, чем я задумывал, но мне уже плевать, оскорблю ли я королевскую особу. — Потому что если она…

— Я прикажу немедленно принести ее, — обрывает меня Чума, уже делая жест одному из своих стражников.

Я снова перевожу внимание на Козиму, на лужу крови, растекающуюся под ее телом.

Слишком много. Слишком, блядь, много.

— Ты должен пометить ее, — говорит мне Ворон дрожащим голосом. — Ты тоже ее пара. Я вижу это. То, как ты на нее реагируешь, как ты вел себя с ней… вы пара по запаху, даже если ты сам не можешь этого учуять.

— Что? — Слово выходит более оборонительно, чем я планировал. — Я не…

— Перестань быть таким, блядь, упрямым, — резко обрывает меня Ворон. — Пометь ее, Гео. Укрепи связь стаи. Дай метке Рыцаря больше силы для работы, когда он укусит ее.

Слова бьют как удар в солнечное сплетение.

Пара по запаху?

Пара?

Я?

Не то чтобы я не рассматривал такую возможность. То, как меня к ней тянет. Тот факт, что даже приглушенный, даже с таким же сломанным обонянием, как и я сам, ее запах зовет меня. Но я никогда не думал, что боги дадут ей в пару кого-то вроде меня.

— Если ты пометишь ее первым, — продолжает Ворон тоном, не терпящим отлагательств, — этого может быть достаточно, чтобы спасти ее, и Рыцарю не придется метить ее тоже. И без необходимости… — Он бросает взгляд на Азраэля, затем отворачивается.

Без необходимости в том, чтобы ее метил Азраэль.

Рыцарь выглядит, блядь, побежденным; его массивная фигура сгорбилась над Козимой, словно он пытается спрятать ее от всего мира. Или от самого себя. Он переводит взгляд с одного из нас на другого, затем медленно — нежно — опускает Козиму на пол темницы и выпрямляется во весь свой немалый рост, делая шаг назад, который явно дается ему с трудом.

И, возможно, это лишь мое воображение, но кажется, он кивает мне.

— Делай, — говорит Николай.

Я смотрю вниз, на бледное лицо Козимы, на кровь, все еще сочащуюся из ее носа. На ее грудь, вздымающуюся и опадающую в неглубоких, прерывистых вдохах.

Никогда не думал, что у меня будет пара.

Тем более омега.

Никогда не думал, что заслуживаю этого после всего, что я сделал, после всего того насилия и кровопролития, что записаны шрамами на моей коже. И уж точно никогда не думал, что кто-то вроде нее может принадлежать кому-то вроде меня.

Кому-то одновременно сильному и хрупкому. Кому-то, кто в один момент может выпотрошить тебя словами, а в следующий — разбить твое сердце своей уязвимостью. Кому-то, кто посмотрел на меня и увидел то, чего не могу разглядеть я сам.

Но если это поможет ей…

Если это кажется правильным…

Я наклоняюсь, осторожно устраиваясь над ее распростертым телом. Кровь сделала ее запах немного сильнее — лунный свет и дождь, которые я скорее ощущаю на вкус, чем по-настоящему вдыхаю. Ворон и в этом был прав. Мои ладони обрамляют ее прекрасное лицо, большие пальцы поглаживают испачканные кровью щеки. Я смутно осознаю настороженное рычание Рыцаря позади меня, но мне плевать. Прямо сейчас ничто не имеет значения, кроме нее.

— Я держу тебя, — бормочу я, зная, что она не слышит, но испытывая потребность сказать это. — Я с тобой, малышка.

Затем я кусаю.

Мои зубы вонзаются в мягкую плоть ее шеи, находя запаховую железу. Кровь заполняет мой рот, отдающая медью, сладкая и правильная настолько, что все мое тело сводит судорогой.

Связь встает на место со щелчком, как натянутая и отпущенная резинка.

Срань господня.

Это совсем не то, чего я ожидал. Связь, которая идет глубже плоти, глубже крови, проникая в саму мою душу и закрепляясь там.

Я чувствую ее.

Не просто биение ее сердца о мою грудь, а ее саму. Ее боль, да — все еще присутствующую, все еще подавляющую, — но также и ее силу. Ее упрямый отказ сдаваться, соскальзывать в эту тьму, тянущую ее к себе.

Связь растекается по мне как лесной пожар, и я чувствую, как она тянется дальше, соединяясь с другими метками на ее шее. Связь Ворона вспыхивает ярко, затем Николая. Три нити сплетаются вместе, усиливая друг друга.

Она борется.

Эта свирепая маленькая омега все еще, блядь, борется.

Но этого все равно недостаточно.