Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 93

Где я, черт возьми?

Пространство простирается бесконечным и в то же время камерным. Стены из жемчуга и звездного света изгибаются над головой, как внутренность массивной раковины. Или луны. Эта мысль почему-то кажется правильной, даже если я не понимаю почему. Все светится мягким серебряным светом, который не режет глаза, а белые цветы рассыпаны по земле под нами. Но даже тогда я не могу сказать, касаются ли мои ноги чего-то твердого.

С таким же успехом я могла бы быть под водой.

Голова кажется набитой ватой. Воспоминания ускользают, когда я пытаюсь ухватиться за них, оставляя лишь впечатления. Боль. Кровь. Крики. Детали сливаются в акварельное месиво, от которого ноет череп.

— Где… — мой голос звучит тонко, тонко как бумага, словно разговор может разорвать меня пополам.

— В безопасности.

Это слово на вриссийском — мягкий, глубокий рокот, который вибрирует в его груди и передается в мою. Насыщенный, как темный мед, льющийся на гравий, гладкий и чувственный, несмотря на скрытое рычание, словно голос исходит из глотки зверя.

Я откидываю голову назад, пытаясь рассмотреть, кто меня держит.

Ох.

У меня перехватывает дыхание.

Он… прекрасен. Прекрасен так, как прекрасны священные вещи — резкий, идеальный и каким-то образом неприкасаемый, даже несмотря на то, что прямо сейчас он прикасается ко мне.

Длинные белые волосы спадают чуть ниже широких плеч, обрамляя лицо с высокими скулами и волевой челюстью. Его кожа чистая, идеальная. А его глаза… боги, его глаза — самого яркого синего цвета, который я когда-либо видела. Летнее небо, отраженное в чистой воде.

Я знаю его.

Эта уверенность жестоко бьет меня в грудь. Я знаю этого альфу. Знала его дольше, чем что-либо еще. Моя душа узнает его, даже если мой перепутанный мозг не может восстановить детали.

— Я видела тебя раньше, — бормочу я на вриссийском, изучая его лицо. — Не так ли?

Он ничего не говорит, но грусть смягчает эти невероятно синие глаза, и он слегка меняет хватку, поправляя меня, чтобы мне было удобнее прижиматься к нему.

Может быть, я видела его в своих снах. Границы размываются, отказываясь разделяться на четкие воспоминания.

Я умираю.

Понимание оседает на мне со странной отстраненностью, словно я наблюдаю за чужой трагедией. Я должна быть напугана. Должна бороться, карабкаться обратно в сознание. Но окутанная этими сильными руками, прижатая к его груди, я не могу выдавить из себя подобающую панику.

Может быть, я уже мертва.

— Я мертва? — спрашиваю я с искренним любопытством.

— Нет, — ответ приходит быстро и безапелляционно, низким рычанием, которое царапает воздух между нами. — Я не позволю тебе умереть.

Я почти смеюсь, но получается лишь слабый выдох.

— Такой уверенный, да? Кто ты, какой-то чудотворец?

— Я найду способ, — рокочет он, его желваки играют. — Азраэль… он собирался пометить тебя, чтобы спасти. Они не могут тебе рассказать… — его голос запинается, затихает. — Я не могу позволить ему.

Убежденность в его голосе заставляет мою грудь сжаться. Этот прекрасный незнакомец — нет, не незнакомец, никогда не незнакомец — говорит так, словно обрушил бы сами небеса, только бы сохранить мне жизнь.

Но кто такие «они»?

И кто, черт возьми, такой Азраэль?

Я перекатываю это имя в голове, пытаясь привязать его к чему-то конкретному. Ничего не всплывает, кроме смутного чувства… гнева? Предательства? Эмоции существуют без контекста, свободно плавающая ярость, которой не за что зацепиться.

— Я не знаю, кто это, — признаюсь я.

Альфа, держащий меня, замирает. Эти синие глаза изучают мое лицо с внезапной интенсивностью, словно он обеспокоен. Я тянусь вверх, моя рука кажется тяжелой и оторванной от тела, и пропускаю пальцы сквозь его белые волосы. Они мягкие, как пряденый шелк.

Его глаза трепещут и закрываются от прикосновения, и он льнет к моей ладони, как гигантский кот, ищущий ласки. Этот жест наполняет мою грудь теплом, которое оттесняет холод, пытающийся завладеть мной.

Этот альфа — кто бы он ни был, чем бы он ни был — принадлежит мне.

Не в смысле собственности. В смысле узнавания. Словно нашла часть себя, о пропаже которой даже не подозревала.

— Ты мой защитник? — спрашиваю я.

— Всегда, — рокочет он мне в кожу.

Мягкая улыбка касается моих губ.

— Хороший мальчик, — мурлычу я, поглаживая его волосы, и он тычется носом мне в ладонь с собственным низким рокочущим рычанием, похожим на мурлыкание.

Я беру его лицо в ладони, поворачивая его, чтобы он смотрел на меня прямо. Его полные губы слегка приоткрываются, когда он смотрит на меня так, словно это я повесила чертову луну в небе. Этот альфа так прекрасен, что у меня перехватывает горло.

Идеальные черты лица, идеальное строение костей, идеальное все.

Он… завораживает.

— Ты самый красивый альфа, которого я когда-либо видела.

Он немедленно отводит взгляд, на его лице мелькает дискомфорт. Словно комплимент причиняет ему боль.

— Не надо, — тихо говорит он.

— Что не надо? Говорить правду?

— Я не… — он обрывает себя, челюсти сжимаются от боли. — Тебе не стоит так говорить. Я отвратителен.

Ненависть к себе в его голосе одновременно разбивает мне сердце и не имеет никакого, блядь, смысла.

Вот он, мужчина, который, должно быть, самый красивый человек на свете, и он считает себя отвратительным?

Я смотрю на это идеальное лицо, ища любой изъян, который, как он думает, у него есть. Ничего. Ни единого несовершенства, которое я могла бы увидеть.

Но дело еще и в большем. В том, как мой дух успокаивается в его присутствии. В этом низком, рокочущем гуле в его груди, который кажется песней, знакомой мне всю жизнь. С ним я чувствую себя так, словно вернулась домой в место, где никогда не была.

Если я умираю, то это рай.

— Я не понимаю, — шепчу я. — Как ты вообще можешь так думать?

Он не отвечает. Он все еще не может посмотреть на меня.

Моя уверенность исходит откуда-то глубже, чем память.

— Я не знаю, кто ты, — мягко говорю я. — Не помню твоего имени или как мы встретились. Но я знаю, что ты мой. Ты никогда не смог бы стать для меня отвратительным, ни по какой причине. Никогда.

Он издает тихое, полное боли рычание и притягивает меня ближе, зарываясь лицом в мои волосы, словно пытается спрятаться в них. Внезапное движение вдруг вызывает у меня головокружение, и мои руки соскальзывают с его лица, безвольно падая на его широкие плечи.

Бок моей шеи, ближе к изгибу плеча, ощущается… странно. Его обволакивает странная, покалывающая энергия, а под ней — холод и онемение. Как порез от слишком острого ножа, который не болит, но ты знаешь, что должен, и от этого почему-то становится только хуже.

— Мне нехорошо, — удается мне сказать.

Он издает звук — не совсем рычание — и крепко прижимает меня к себе. Не больно, но надежно. Нерушимо. Словно пытается сплавить нас воедино одной лишь силой воли.

Я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах, который могу почти попробовать на вкус. Чистый, резкий и правильный, как зимняя буря. Такая, из-за которой ты не выходишь из дома, а жмешься у огня с горячим шоколадом и теплыми одеялами, в безопасности от воющего снаружи ветра.

Я могла бы остаться прямо здесь, в объятиях этого альфы, навсегда.

Но все по краям становится красным. Не пугающе красным. Просто… отстраненным. Словно мир медленно закрашивают акварелью, перетекая от серебряного к багровому в мягких градациях. Белые цветы под нами начинают темнеть, лепестки сворачиваются внутрь.

Он сжимает меня крепче.

Крепче.

Так крепко, что я чувствую биение его сердца о свои ребра, сильное, ровное и живое.

Я должна бояться. Должна бороться с этим сползанием во тьму. Но окутанная этими руками, прижатая к этой груди, страх просто не может пустить корни.

Если я умираю, то по крайней мере я умираю там, где чувствую себя как дома.