Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 94

Красный цвет сгущается.

Его хватка становится отчаянной, сокрушающей, словно он пытается физически привязать меня к существованию одним лишь прикосновением.

— Не уходи, — мягко рокочет он мне в волосы. Не приказ. Мольба. — Пожалуйста, не оставляй меня.

Я хочу сказать ему, что никуда не уйду. Хочу пообещать, что останусь. Но слова больше не формируются, ускользая, как вода сквозь пальцы.

Мир становится полностью красным.

Глава 48

ВОРОН

Мои ботинки стучат по дворцовому камню, пока я гонюсь за удаляющейся фигурой Рыцаря. Массивный альфа движется с невозможной скоростью по лестницам и скрытым коридорам, словно сам их строил, несмотря на то, что седативное все еще затуманивает его систему, несмотря на кровь, капающую из его ран, несмотря на то, что он несет обмякшее тело Козимы, прижав к груди так, словно весь его мир рухнет, если он ее отпустит.

Вот только если он этого не сделает, так оно и будет.

Легкие горят. Мышцы вопят. Я все равно заставляю себя бежать быстрее.

Позади я слышу тяжелые и отчаянные шаги Николая и Азраэля. Хромающий бег Гео; его больное колено едва держит его, но он отказывается сбавлять скорость, даже будучи ошеломленным после полученного удара. Мы — стая раненых хищников, преследующих одного из своих.

Рыцарь пробивается сквозь дверь, ведущую на крышу дворца; дерево разлетается в щепки от удара его металлического кулака. Я проскакиваю в нее три секунды спустя, врываясь в холодный ночной воздух пустыни, на вкус напоминающий снег.

Перед нами расстилается крыша — плоский камень, перемежающийся декоративными колоннами и затейливыми статуями ибисов, застывших в полете. Полная и яркая луна висит над головой, окрашивая все в серебристый свет, от которого волосы Козимы светятся там, где не пропитаны кровью; длинные пряди свешиваются с руки Рыцаря.

Она так неподвижна.

Слишком неподвижна.

Рыцарь, пошатываясь, останавливается у края крыши, достаточно далеко от обрыва, чтобы я не думал, что он упадет или планирует прыгнуть, но все же достаточно близко, чтобы у меня все оборвалось внутри. Он медленно поворачивается к нам, его фигура защитным жестом склонилась над Козимой, а лунный свет освещает его покрытое шрамами лицо; горящие синие глаза со звериной настороженностью следят за нашим приближением.

— Рыцарь, — я поднимаю обе руки, показывая, что безоружен. Показывая, что не представляю угрозы. — Пожалуйста. Мы не пытаемся забрать ее у тебя.

Ответом служит низкое, рокочущее рычание, вибрирующее в воздухе. Ясное предупреждение.

Отойдите, блядь, назад.

— Мы просто хотим помочь, — продолжаю я, делая один осторожный шаг вперед. — Нам нужно убедиться, что она не истекает кровью. Пожалуйста.

Эти синие глаза не отрываются от моего лица, но в них что-то меняется. Проблеск неуверенности под защитной яростью.

Еще один рык, на этот раз мягче. Его хватка на Козиме немного меняется, притягивая ее еще ближе к груди, словно он пытается впитать ее в себя.

Азраэль встает слева от меня; его лицо — маска контролируемого отчаяния, даже сквозь боль, которую он, должно быть, испытывает от кровоточащего плеча.

— Дай мне взглянуть на нее, — требует он, хотя в его голосе нет и следа обычной властности. — Пожалуйста. Мне нужно знать, что она…

Рыцарь скалится и делает шаг назад; его поврежденная металлическая рука искрит, когда когти крепче смыкаются вокруг ног Козимы. Даже сейчас он осторожен: острые как бритва края каким-то образом не разрезают ее мягкую кожу.

— Не надо, — я бросаю на Азраэля уничтожающий взгляд. — Ты делаешь только хуже.

— Ворон, она, блядь, умирает…

— Посмотрите на ее шею, — перебивает Николай; его голос звенит от надежды и шока.

Я смотрю.

Раны от укусов… меняются.

Там, где зубы Рыцаря разорвали ее мягкую плоть — и боги, они разорвали глубоко, глубже, чем следовало, глубже, чем проник бы укус любого нормального альфы, — повреждения срастаются. Не как при обычном заживлении. Не образуются струпья и не сворачивается кровь.

Я смотрю как завороженный, как мышечные волокна сплетаются обратно, словно невидимые нити сшивают реальность. Разорванные кровеносные сосуды запечатываются. Истерзанные ткани разглаживаются. Рваные края раны стягиваются друг к другу с осознанной целеустремленностью, закрывая брешь миллиметр за миллиметром, пока брачная метка запечатывается с теми же серебристыми краями, какие были бы, если бы у Рыцаря не было зубов, острых как бритва.

— Срань господня, — выдыхает Гео откуда-то сзади.

Грудь Козимы поднимается.

Опускается.

Снова поднимается, на этот раз сильнее.

Ее сердцебиение — теперь я вижу его, ровный пульс на ее горле там, где укус Рыцаря все еще закрывается — бьется со все возрастающей силой по мере того, как связи заполняют ее систему. Ритм стабилизируется, выравнивается, становится надежным тук-тук-тук жизни, заявляющей о своих правах.

Она дышит.

Она исцеляется.

Она жива.

— Козима, — шепчу я, и на ее имени мой голос срывается. Ломается окончательно. Мне даже плевать. — О, богиня. Ты жива.

Рыцарь меняет стойку, прижимая Козиму к плечу плотнее, так что ее лицо утыкается ему в шею. Пряча ее от наших взглядов. Защищая ее даже от нас, от ее собственной стаи.

Или, может быть, защищая ее от вида его лица.

Вот что он делает.

Он держит ее так, чтобы она не могла посмотреть на него. Чтобы когда она очнется — если она очнется, услужливо подсказывает мой предательский мозг, прежде чем я жестко обрываю эту мысль, — она не увидела его без маски.

В горле встает ком.

— Позволь нам помочь, — говорит Гео; его грубый голос звучит удивительно мягко. — Теперь мы стая, Рыцарь. Все мы, — его глаз дергается в сторону Азраэля. — Большинство из нас.

Азраэль слишком поглощен тем, что с отчаянной надеждой смотрит на Козиму, чтобы вообще отреагировать на это. Или на низкий рык — измученный, но не менее пугающий — который рокочет в груди Рыцаря, когда Азраэль делает шаг вперед.

— Я не пытаюсь забрать ее, — говорит Азраэль, пока рычание Рыцаря нарастает; он не отступает, несмотря на вполне реальную угрозу быть расчлененным. — Я просто хочу убедиться, что ее состояние стабильно. Что исцеление продолжается. Пожалуйста.

Два альфы сверлят друг друга взглядами.

А затем Козима шевелится.

Движение едва заметное. Просто легкое изменение положения в руках Рыцаря, ее пальцы сгибаются на его груди. Но это заставляет всех замереть.

Она приходит в себя.

Рыцарь застывает; вся его массивная фигура замирает на полувдохе. Его синие глаза расширяются от чего-то похожего на панику, и он снова меняет хватку, крепко прижимая ее лицо к своему плечу.

— Козима? — выдыхаю я ее имя как молитву.

Ее голова слегка поворачивается; серебристые волосы скользят по коже Рыцаря. Я мельком вижу ее лицо — бледное, испачканное кровью, но ее глаза трепещут и открываются. Те самые великолепные фиолетовые глаза, которые преследуют меня во снах с того самого момента, как я впервые увидел ее.

— Она приходит в себя, — выдыхает Николай, запуская руки в свои неровно остриженные белые волосы.

Губы Козимы двигаются. Сначала ни звука, просто форма слов, которые ее мозг еще не совсем связал с голосом. Затем она издает тихий, растерянный звук.

Рычание Рыцаря усиливается, предупреждая всех нас держаться подальше.

— Все в порядке, — быстро говорю я, поднимая руки выше. — Мы не причиним ей вреда. Мы ее стая. Мы любим ее.

Слово срывается с языка прежде, чем я успеваю его остановить.

Любим.

Это правда. Всегда было правдой. В тот момент, когда я увидел ее в «Альфе для Альф», я по уши влюбился в эту невероятную маленькую омегу. И я не особо скрывал свою одержимость, но не уверен, готова ли она услышать это именно в таких выражениях прямо сейчас.