Воин Двенадцати Городов (СИ) - Багрянцев Владлен Борисович - Страница 10

Когда Ларс вернулся в душный торговый дом фактории, солнце уже стояло в зените. Он нашел Мания на внутреннем дворе — молодой римлянин с остервенением точил свой короткий меч о точильный камень, явно страдая от безделья. Увидев этруска, центурион вопросительно поднял брови.

— Собирай свои вещи, римлянин, — бросил Ларс, проходя мимо него к лестнице. — Мы не плывем на Корсику.

Маний нахмурился, перестав точить клинок:

— А куда же мы плывем? Домой?

Ларс остановился, обернулся и посмотрел на грубое, покрытое шрамами лицо своего спутника.

— Мы плывем в Карфаген, Маний Валерий. В самое сердце их империи.

Глаза римлянина расширились, а затем его лицо расплылось в широкой, совершенно мальчишеской улыбке, полной дикого восторга. Он направлялся на унылый, дикий остров, заросший лесами, а вместо этого судьба дарила ему шанс увидеть величайший город западного мира, о богатстве которого в Риме слагали шепотом легенды. Боги определенно любили тех, кто не боится проливать кровь.

Глава 7. "Великое посольство"

Бостар оказался не только щедрым, но и дьявольски прагматичным союзником. Провожая Ларса в прохладные, выложенные мозаикой залы нижнего яруса дворца, суффет совершенно справедливо заметил, что полномочный представитель великой державы не может явиться в Карфаген в просоленной кожаной кирасе и с одним-единственным римским центурионом за спиной. Отцы города — старые, пресыщенные богатством купцы — привыкли судить о силе по блеску золота и количеству слуг. Посол без свиты вызовет у них лишь презрительную усмешку.

— Я мог бы одолжить тебе пару десятков своих лучших ливийских копьеносцев и дюжину вышколенных рабов, — произнес Бостар, останавливаясь у тяжелой двери сокровищницы. — Но ты станешь подозревать в каждом из них моего соглядатая. И будешь прав. А нам с тобой ни к чему лишние семена недоверия. Поэтому я одолжу тебе серебро. Карфагенские шекели, на которые ты сам купишь себе нужных людей.

Пуниец обернулся к Ларсу, его глаза хитро блеснули в полумраке.

— Что касается гарантий… Расписка на пергаменте или глиняной табличке — это лишняя улика, которая может отправить нас обоих на плаху, если попадет не в те руки. Оставлять в залог тебе нечего, твой меч и твоя гордость стоят дорого, но в сундук их не спрячешь. Поэтому мне хватит твоего честного слова, Ларс Апунас.

Ларс медленно кивнул, принимая из рук суффета увесистый кожаный мешок, в котором глухо звякнул металл. Этруск прекрасно понимал циничную математику этого жеста. Если задуманная авантюра провалится и Ларс сложит голову в Карфагене или на Корсике, потеря этих шекелей для Бостара будет значить не больше, чем капля вина, пролитая мимо кубка. А вот для Ларса неоплаченный долг в случае неудачи станет самой ничтожной из его проблем. Но если они выиграют — он вернет долг империей.

Напоследок Бостар протянул ему резную костяную тубу, запечатанную воском с оттиском его перстня.

— Здесь рекомендательные письма к самым влиятельным членам Совета Ста Четырех. Счастливого пути, этруск. И да пребудет с тобой успех. Потому что теперь это наш общий успех.

Ларс распрощался с суффетом и направился к выходу из дворца. В одном из прохладных, затененных коридоров, где пахло миррой и цветущим апельсином, он внезапно столкнулся с Аришат. Этруск замер, чувствуя, как краска приливает к лицу, а в горле пересыхает. Госпожа была одета так, что само слово «одета» казалось издевкой. На ней была лишь сетка из золотых нитей, скрепленная на бедрах драгоценными камнями, и тяжелое ожерелье. Смуглая кожа блестела от благовонных масел, а каждый изгиб тела бросал вызов рассудку. Для женщин суровой Италии подобный вид был не просто неприличным — он был немыслим. Ларс решительно не знал, куда девать глаза, чтобы не пялиться на супругу своего союзника как последний варвар, но и отворачиваться было бы трусостью.

Аришат, ничуть не смущаясь его замешательства, подошла вплотную. От нее исходил одуряющий аромат жасмина и теплой женской плоти.

— Счастливого пути, Ларс Апунас, — промурлыкала она, внезапно протягивая ему небольшой, плотно свернутый пергамент. — Возьми это.

— Что это, госпожа? — хрипло спросил Ларс, стараясь смотреть строго ей в глаза.

— Письмо к моей старшей сестре в Карфагене. Мужчины думают, что миром правят их советы и мечи. Но моя сестра откроет тебе те двери, о существовании которых мой благоверный супруг даже не подозревает.

Ларс смущенно поблагодарил карфагенянку, спрятал письмо за пояс и поспешил уйти, спиной чувствуя ее насмешливый, обжигающий взгляд. Ему нужно было срочно оказаться на улице, на свежем воздухе, чтобы выкинуть из головы этот дурман.

Вместе с ожидавшем его у ворот Манием они направились прямиком на биржу наемников. Эта пыльная, шумная площадь у портовых складов была местом, где продавалась кровь и сталь со всего западного Средиземноморья. Здесь толкались смуглые иберы, чернокожие нумидийцы, татуированные кельты и дикие корсиканцы. Но приятели, после недолгого обсуждения, сошлись во мнении: послу Двенадцати городов нужна охрана, которая будет выглядеть естественно. Им нужны италийцы.

Они нашли то, что искали, в тени портовой таверны. Это был здоровенный детина из племени осков — суровых горцев Кампании, с которыми в свое время вдоволь повоевали и римские легионы, и этрусские фаланги. Но здесь, на чужой земле Сардинии, среди пунийцев и ливийцев, этот оск был для них почти что земляком. Он представлял собой идеальный стереотип наемника: рыжебородый громила, покрытый шрамами, с бычьей шеей, который прямо сейчас весело хохотал, осушая кубок с дешевым вином.

Ларс подошел к нему, окинул профессиональным, оценивающим взглядом его бугрящиеся мышцы и старый, помятый бронзовый панцирь.

— У тебя глупое лицо честного человека, — ехидно и без предисловий заметил этруск.

Оск поперхнулся вином, но не схватился за меч. Вместо этого он вытер мокрую бороду тыльной стороной ладони и разразился раскатистым, искренним хохотом.

— Глаз у тебя верный, господин! — весело прогудел он, ничуть не обидевшись. — Лицо у меня глупое, это правда. Но если я беру серебро и даю слово, то держу его крепче, чем шлюха золотой браслет. Я Вибий. И со мной еще десять таких же крепких парней. Нам скучно на этом острове.

Ларс отвязал от пояса кошель и бросил его на стол перед наемником. Серебро тяжело звякнуло по дереву.

— Возьми своих парней и приоденьтесь. Купите новые плащи одинакового цвета, отполируйте шлемы и поножи, чтобы блестели как солнце. С этого дня вы не простые портовые головорезы. Вы — личная гвардия полномочного посланника Этрурии. Приведете себя в порядок — жду вас в порту, у черного корабля «Клык Баала».

Оставив довольного Мания знакомиться с новоиспеченными подчиненными, Ларс направился на невольничий рынок. Ему нужен был голос и разум. Пройдя мимо клеток с грубой рабочей силой, он нашел то, что искал, у торговца дорогим живым товаром. Это был пожилой, худой египтянин с умными, усталыми глазами, который бегло говорил на пунийском, греческом и, как оказалось, сносно понимал этрусский. Ларс выкупил его не торгуясь, тут же сунул ему в руки горсть серебряных монет и велел купить себе приличную тунику, стилос, восковые таблички, а также приобрести пятерых крепких, безмолвных рабов для переноски багажа и черной работы.

Возвращаясь на пристань, где Магон уже приказывал поднимать тяжелый парус на залатанном корабле, Ларс Апунас усмехнулся. Еще вчера утром он был изгнанником без четкого плана, а теперь за его спиной стояло, сверкая на солнце купленной медью, вполне внушительное «великое посольство». Партия началась, и первые фигуры уже заняли свои места на доске.

Глава 8. Звезда Запада

«Клык Баала» шел на юг не один. Залатанный, но все еще грозный карфагенский левиафан двигался в самом центре огромного конвоя, состоявшего из десятка пузатых торговых судов-гаулов и стремительных военных бирем, охранявших их фланги. Воды между Сардинией и африканским побережьем были внутренним озером Карфагена, его безраздельной вотчиной. Фокейские эскадры или иллирийские пираты если и рисковали заходить в эти широты, то лишь подобно ночным ворам — крадучись в тумане и моля своих богов, чтобы на горизонте не показался пурпурный парус пунийского патруля. Море здесь дышало тяжелой, ленивой мощью торговой империи, уверенной в своей неуязвимости.