Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 22

— Разумеется, — вздохнул Озелло.

Пальцы Геринга мягко массировали плечо Оливии.

— Моя первая жена была шведкой, — мечтательно произнес он совсем другим голосом. — Любимая Карин. Он тоже была родом из Стокгольма. Вы о ней, разумеется, слышали.

— Разумеется, — поддакнула Оливия, в ужасе ожидая дальнейших вопросов. Она понятия не имела, о чем он говорит.

— Вы мне очень ее напоминаете, — продолжил Геринг. — В молодости, разумеется. Не в самом конце. Нет, не в самом конце, — Он умолк, в задумчивости устремив отсутствующий взгляд на «неправильную» ванну. Затем резко развернулся к своей свите: — Обед, господа! Нас ждет стол!

Когда высокопоставленные офицеры вышли из номера, ноги у Оливии будто превратились в разваренные макаронины.

Что с вами такое? Разучились улыбаться? — прошипел Озелло ей на ухо.

— Что, простите?

— Улыбайтесь ему! У вас такой вид, будто вы проглотили лягушку!

— Он меня пугает.

— Он всех пугает, — огрызнулся Озелло. — И приведите номер в порядок. Геринг будет ночевать здесь. Во всяком случае, сегодня.

— Да, месье Озелло.

— Позаботьтесь о том, чтобы кроме вас здесь больше никто не появлялся. Нельзя злить рейхсмаршала. Проследите, чтобы у него было все, чего он пожелает.

С этими словами управляющий поспешил за своими тевтонскими гостями.

Оливию глубоко потрясло знакомство с Герингом, но она продолжила уборку номера. Обычно с такой работой управлялись две-три горничные, поэтому Оливия металась по комнатам, точно персонаж из мультфильма, чтобы одолеть хотя бы половину дел. Тем временем в номер принесли огромный букет, а бар укомплектовали целой батареей крепких напитков с яркими этикетками.

— Справляешься? — В номер сунула нос Мари-Франс.

— Еле-еле, — призналась девушка, отдуваясь.

— Слышала, Геринг потрепал тебя по плечу.

— Главное, что не застрелил.

— Молодец, продолжай в том же духе, — велела Мари-Франс и убежала.

* * *

У Оливии была задержка почти на месяц, однако она всерьез не задумывалась об этом. Но когда счет пошел на второй и третий месяцы, уже не получалось и дальше игнорировать возможную беременность.

Нет, Оливия понимала, что рано или поздно забеременеет, и даже иногда говорила о будущих детях с Фабрисом. Но теперь, когда момент настал, ее чувства оказались гораздо сильнее, чем она себе представляла. Ее переполняла радость, которую, впрочем, омрачали дурные предчувствия.

Фабриса не пугала мысль о возможном появлении ребенка, хотя он был не в восторге от «буржуазной идеи брака», которая наводила на него тоску. Но теперь, приподняв платье и оглядывая еще плоский живот, Оливия понимала, что они с Фабрисом решились на очень серьезный шаг. Почему они были так легкомысленны! Любовь и страсть затмили для них пугающую реальность: современный мир слишком неблагополучен, чтобы привести сюда новую жизнь.

Хотя в послед нее время их с Фабрисом отношения слегка разладились, Оливия обожала жениха. Правда, чтобы у их семьи появился шанс, ее любимый должен повзрослеть и стать немного ответственнее. Он больше не может рисковать жизнью, ведь теперь она принадлежит не только ему, но и ребенку, отцом которого он станет.

Оливия знала, что Фабрис уже несколько недель тайно пишет статьи с призывами к борьбе с фашистами. Кое-как отпечатанные на станке листовки ходили теперь по всему Парижу, но выглядели удручающе любительскими. Типографская краска пачкала пальцы, поэтому Оливия и догадалась о занятии Фабриса: руки у него были постоянно измазаны чернилами.

Девушка не видела смысла в подобном безрассудстве. Пламенная риторика воззваний выглядела совершенно абсурдной по сравнению с железным немецким кулаком. Однако нацисты воспринимали листовки вполне серьезно. Они вели неутомимую охоту за авторами статей и жестоко с ними расправлялись.

Теперь Фабрису нельзя рисковать, какую бы ненависть к фашистам он ни испытывал. Будущему ребенку нужен отец, и это самое важное.

В среду вечером они, как обычно, ужинали у Мари-Франс. Оливия не хотела делиться с любимым новостью при матери и решила отложить разговор на ту минуту, когда они останутся одни.

Ужин получился куда более роскошным, чем обычно. Последнее время мясо стало большой редкостью. Однако Мари-Франс, как давней работнице отеля, иногда доставались продукты из ресторана «Ритца», и в этот вечер она принесла домой половинку курицы и целый пакет мандаринов и персиков. Женщины быстро и с удовольствием съели свои порции, но у Фабриса явно не было аппетита.

— Поешь, sheri, — попросила мать.

— Я не прикоснусь к объедкам нацистов, — огрызнулся он.

— Сынок, по сравнению с тем, что сейчас едят обычные парижане, это настоящее пиршество, — усмехнулась Мари-Франс.

— Эта пища осквернена.

— Она рождена на французской земле и приготовлена руками французов. Негоже дать ей пропасть.

Но Фабрис не поддался на уговоры, продолжая курить вполоборота к столу.

В конце ужина всех ждало особое угощение: последняя порция коньяка из бутылки, некогда подаренной Мари-Франс приятелем-сомелье. Они разлили напиток в крохотные рюмки, и Оливия с Фабрисом сели играть в нарды. Глоток коньяка немного успокоил девушку, пусть лишь на время, и в столовой воцарилось своеобразное перемирие.

— Оливия — любимица наших высокопоставленных гостей, — с гордостью сообщила Мари-Франс. — Все требуют, чтобы у них прибирала именно она. Хвала Господу, что он наградил ее трудолюбием и ясным разумом. Не знаю, что бы мы без нее делали! Остальные горничные либо слишком глупые, либо слишком старые для такой работы. Гостям приятно видеть красивое личико и милую улыбку, однако в наше время и то, и другое — большая редкость. А сегодня на нее обратил внимание сам Геринг.

Фабрис метнул на девушку острый взгляд.

— Геринг живет в «Ритце»?

— Недавно поселился, — кивнула Оливия» — И нет, я не стану подкладывать бомбу ему под подушку.

— Что он тебе сказал? — требовательно спросил Фабрис.

— Что я напоминаю ему первую жену.

— Господи! — Он всплеснул руками.

— Она правда была на меня похожа?

— Возможно, есть что-то общее в чертах лица. Геринги входили в ближний круг Гитлера. Когда Карин умерла, еще совсем молодой, вся Германия ходила в трауре. Ее биография разошлась миллионным тиражом. Геринг построил в лесу имение с настоящим мавзолеем, названное в честь жены Каринхаллем. Там ее и похоронили.

— Он прямо расчувствовался, когда вспоминал о ней.

— Ты не забыла, что бомбы этого чувствительного человека разрушили Варшаву? — взорвался Фабрис. — Его «юнкерсы» расстреливали наши войска, а всех, кто с ним не согласен, он сгоняет в концентрационные лагеря!

Время шло, пора было расходиться. По негласной договоренности в доме Мари-Франс Оливия не ночевала в одной постели с Фабрисом, поэтому засобиралась домой. Немцы установили комендантский час, и выходить на улицу с девяти вечера до пяти утра было запрещено. Пока они с Фабрисом шли к дому девушки, на пустынных улочках им встретилась пара жандармов, которые остановили влюбленных, чтобы проверить документы. Пока изучали его документы и обыскивали карманы, юноша хранил мрачное молчание.

— Мерзавцы, — тихо произнес он, когда им разрешили идти дальше. — Ничуть не лучше самих нацистов.

Дойдя до дома, они вместе поднялись в квартиру Оливии. Девушка усадила его на кровать рядом с собой и взяла за руки.

— Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать. — Она посмотрела ему в глаза.

Весь вечер Фабрис злился, но теперь улыбнулся:

— У нас будет ребенок?

— Как ты узнал? — удивилась она.

— Я пошутил.

— А я нет.

Улыбка молодого человека растаяла.

— В романах, когда женщина говорит: «Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать», речь обязательно идет о беременности. Вот я и подумал…

— Здесь тебе не роман. И я действительно беременна.

Долгое мгновение он просто смотрел на любимую, а затем просиял: