Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 30

У нее пошла кровь. Их маленькая надежда тоже умерла.

Глава двенадцатая

Арлетти не без сарказма размышляла о том, что ужины уде Шамбрюн всегда проходят интересно. В то время как Франция голодала, Жози раздавала гостям художественно оформленные меню, в которых роскошные блюда носили забавные названия. Например, трюфели из Перигора, приготовленные в хересе, именовались Morceaux de charbon au gazole[28]. Омар, фазан и камбала тоже прятались за шутливыми псевдонимами. Сейчас вкусная и обильная еда сама по себе служила атрибутом власти или принадлежности к пресловутому избранному кругу, но те, кто позволял себе шутить на эту тему, и вовсе могли считаться почти богами.

Гостей графиня подбирала столь же тщательно и остроумно, как и названия блюд. Арлетти осмотрелась и заметила парочку представителей артистической среды, нескольких солидных политиков из Виши, ряд немецких высших военных чинов — все эти люди обладали властью и принадлежали к одному кругу. Журналисты бы назвали общество блестящим, вот только Арлетти уже тошнило от званых приемов, нарядов и роскошных угощений.

Съемки «Мадам Сан-Жен» были остановлены. Постепенно у нее складывалось впечатление, что фильму не суждено увидеть свет. «Континенталь», устав от уклончивости Арлетти, подписал контракт с другой актрисой, Даниэль Дарье, которая была на двадцать лет се моложе.

Шел второй год оккупации, и Франция преисполнилась горечи и боли. Еды было мало, топлива еще меньше. Зимой люд и умирали от холода и голода И это в столице. В Париже!

Однако чем сильнее росло недовольство французов, тем жестче смыкались пальцы нацистов на горле нации. Каждый день арестовывали членов Сопротивления, бросая их в застенок или расстреливая на месте. Карательные мероприятия разворачивались против целых семей, а то и целых деревень. Теперь характерной чертой оккупации вместо прежнего «сердечного согласия» стала неприкрытая жестокость.

Арлетти входила в избранный круг и была далека от зверств режима, но знала о них. Война набирала обороты и за пределами Франции. Все меньше оставалось стран, которых не коснулась гитлеровская экспансия, многие уже пали под немецким натиском либо из последних сил боролись за жизнь и свободу.

Англия спаслась от вражеского десанта, она победила в «битве за Британию», как называли это сами англичане, и все благодаря мастерству и самопожертвованию молодых летчиков. Но теперь Лондон и другие английские города каждую ночь подвергались бомбежкам люфтваффе. Северную Африку захватил генерал Роммель, большая часть Скандинавии тоже оказалась под немецким каблуком. Казалось, будто Гитлер опрокинул гигантскую бутылку с чернилами, и по карте Европы расползалось огромное страшное пятно.

— Вы не любите трюфели?

Вопрос актрисе задал немецкий офицер, сидевший рядом с ней. Арлетти сообразила, что давно уже сидит без движения, уставившись в тарелку. Жози подала перигорские трюфели в папильотках и с соусом из хереса, но порция Арлетти, дорогая и ароматная, так и осталась нетронутой в гнездышке из пергамента.

— У меня нет аппетита, — ответила актриса. — Если хотите, поделюсь с вами.

— Раньше я не пробовал трюфели, — признался офицер. — И если они мне не понравятся, с двойной порцией я не справлюсь.

— Но если все-таки понравятся, получите двойное удовольствие.

— И правда. Впрочем, не уверен, что понимаю французскую кухню. Похоже, она основана на святой троице из икры, трюфелей и фуа-гра, а мне не по душе ни одна из составляющих.

Арлетти повернулась, чтобы рассмотреть собеседника. Конечно же, им оказался один из тех самых немецких голубоглазых офицеров, которыми восхищалась Жози. Их с Арлетти представляли друг другу в начале вечера, но она не запомнила его имени. У мужчины действительно были очень красивые глаза, и стильная форма люфтваффе сидела на нем идеально. А еще он так ей улыбался, что, будь актриса моложе его на десяток лет, а не наоборот, у нее дрогнуло бы сердце.

— И что же вам тогда по душе?

— По правде сказать, я и сам не знаю.

— Не знаете, какое у вас любимое блюдо?

Улыбка у него была очаровательная, мальчишеская.

— Я все еще пытаюсь сформировать собственное мнение по этому поводу, как и по всем остальным.

— Необычно для немца, — сухо заметила Арлетти. — У большинства из вас очень четкие представления обо всем.

— Так бывает, когда впитываешь чужие мнения и убеждаешь себя в том, что они принадлежат тебе самому. Как. разумеется, и поступает большинство немцев. Что касается меня, я не тороплюсь делать выводы. Когда определяешься с мнением, перестаешь двигаться вперед. А я не хочу терять удовольствие от поиска новых ощущений.

Арлетти невольно заинтересовалась молодым человеком и снова стала его рассматривать. Да, перед ней был великолепный во всех отношениях образчик арийской расы: прекрасно сложенный, исключительно привлекательный. К тому же он идеально говорил по-французски. На форме теснились знаки отличия. Но актрису куда больше привлекали искорки меланхолического юмора, мелькающие у него в глазах, и слегка остроконечные, как у фавна, уши.

— И какие же у вас самые свежие ощущения?

— Например, сегодня утром я судил человека за торговлю на черном рынке.

— Вы юрист?

— Судья.

— Вы довольно молоды для судьи, — заметила она.

— Полностью с вами согласен. Мне еще тридцати трех нет.

Арлетти было почти сорок три, но об этом она промолчала.

— Тогда, полагаю, мне следует поздравить вас с быстрым продвижением по службе.

— О, моя юрисдикция распространяется только на люфтваффе, — возразил офицер. — Парень, которого я утром судил, был нашим поваром. Он перепродавал картошку и капусту французским гражданским.

— И какое наказание вы ему назначили?

Немец задумчиво почесал щеку.

— В моей власти было отправить его на фронт. Если бы он спекулировал трюфелями, фуа-гра и икрой, то будьте уверены, я именно так и поступил бы. Но в картошке и капусте есть что-то обезоруживающее. Поэтому я всего-навсего сослал его в казармы на месяц. Только потом я узнал, что у него в Линце остались жена и двое детей. Негоже подставлять семейного человека под британские пули. Как видите, в моей медлительности по части формирования мнений есть своя польза. — Он взял в руки нож и вилку. — Так мы будем есть эти трюфели?

— По-моему, нам следует исполнить свой долг. — И Арлетти раскрыла пергамент, вдохнув густой аромат блюда.

— Во французской кухне определенно есть свои странности, — заметил сосед, следуя ее примеру. — В отеле «Ритц» нам подали камамбер, а его стоило бы запретить Женевской конвенцией.

— Вы ужинаете в «Ритце»?

— Я там живу.

Это явно указывало, что он обладает достаточным весом и связями с командованием. В «Ритце» останавливались только представители верхушки немецких властей.

— Там должно быть очень удобно, — сказала она с некоторой иронией.

— Если не считать упомянутый набор сыров. Своего рода Сопротивление, если вам угодно. Его таскают на тележке по всему ресторану, кося немецких офицеров направо и налево.

Она улыбнулась против воли.

— Да, в аромате спелых французских сыров угадывается гумно. Но без плесени не было бы ни рокфора, ни камамбера, ни бургундского, ни бордо.

— Ах да, «благородная гниль», блистательное разложение. — Он положил в рот сразу весь трюфель и стал задумчиво его жевать.

— Что скажете? — спросила Арлетти, наблюдая за тем, как взгляд соседа изменился, словно обратившись внутрь.

— Похоже на комок земли, — произнес наконец немец. — Вынутый из могилы принцессы эпохи Ренессанса, которая умерла, объевшись грибами.

— Это хорошо или плохо?

— Ну, пожалуй, хорошо.

— В таком случае ешьте и мой, — сказала она, перекладывая свой гриб на тарелку соседа.

— О чем это вы там шепчетесь? — поинтересовалась Жози с другой стороны стола. — Я вижу, как близко вы склонили головы друг к другу.