Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 31

— Мадемуазель Арлетти взяла на себя труд стать проводником бедного тевтонского варвара в дебрях французской кухни, — ответил офицер.

Жози тряхнула темными кудрями.

— Ганс-Юрген изображает святую наивность, Арлетти? Не верь ни единому его слову. Это один из самых сложных людей, каких ты можешь повстречать.

— Это правда? — спросила его Арлетти.

— Вовсе нет. Я невинен как дитя и ищу того, кто взялся бы за мое обучение. — Произнося эти слова, сосед взглянул актрисе в глаза с явным теплом, и сердце у нее все-таки дрогнуло, однако она парировала:

— Я не школьная учительница.

— Да и я не школьник.

— Простите, не расслышала вашего имени.

Он щелкнул каблуками под стулом:

— Майор Ганс-Юрген Зеринг.

— Довольно длинное имя.

— Можете называть меня Ганс-Юрген.

— Все равно длинное. Я буду звать вас Фавном.

Он склонил красивую голову набок:

— Почему вдруг?

— Потому что у вас заостренные уши, как у фавна.

Она не стала добавлять, что у него лицо молодого сатира и что в нем вообще чувствуется нечто сказочное, как в опасном гибком существе, созданном талантом Нижинского[29].

— Хорошо, согласен. В таком случае я буду звать вас Ланью за большие мерцающие глаза.

Арлетти так смутил его ответ, что она пожала плечами и поскорее отвернулась к соседу с другой стороны, заведя с ним беседу. Сердце у нее в груди билось как сумасшедшее, тело трепетало от прилива необыкновенного волнения. Она слишком стара для флирта! И однозначно слишком стара для приглашения, которое ясно читалось в голубых глазах молодого судьи. В ее жизни достаточно сложностей и без немецкого Адониса на десять лет моложе ее, который просит его «обучить». Тут до актрисы дошел смысл намека, и щеки у нее вспыхнули. С некоторым усилием Арлетти отогнала грешные мысли и посвятила остаток ужина благодарному за внимание престарелому сенатору, сидевшему с другой стороны от нее. С Зерингом она больше не разговаривала.

После ужина она тоже избегала молодого майора, прячась за чужими спинами в противоположном конце зала, но в конце вечера Зеринг подошел к ней и учтиво поцеловал руку. Арлетти не отдавала себе отчета в том, насколько он крупный: от высокого широкоплечего немца ощутимо веяло физической силой. Он буквально нависал над ней.

— Я очарован нашим знакомством, — заявил он, — но не успел выразить восхищение вашей работой. Особенно в картине «День начинается». — И снова его голубые глаза заглянули ей прямо в душу, наполнив сердце теплом летнего полудня. — Я проехал сотню километров только для того, чтобы увидеть полную версию фильма.

Он явно имел в виду ту копию, где мелькнула ее обнаженная грудь. Арлетти коротко рассмеялась.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Лучшей игры я в жизни не видел. И посмотрел фильм два раза подряд.

— По одному на каждую грудь?

— Возможно, посмотрю и в третий раз. — Он слегка наклонился вперед и понизил голос: — Надеюсь, вы понимаете, что не все немцы чудовища. — После чего щелкнул каблуками и отбыл в сопровождении еще одного офицера люфтваффе.

Жози де Шамбрюн с хитрой улыбкой взяла Арлетти под руку.

— Именно на такой исход я и надеялась, — промурлыкала она ей в ухо. — Как удачно!

— Не глупи, — отозвалась Арлетти. — Этот молодой дикарь меня не интересует.

— Дикарь? О чем ты! Он читает Гете, пишет чудесные стихи и свободно владеет пятью языками.

— Он нацист.

— Они все нацисты, дорогая. Но этот стоит особняком. Почему, по-твоему, я посадила его за ужином рядом с тобой?

— Надеюсь, ты не ждешь, что мы разыграем «Ромео и Джульетту», Жози. Иначе будешь жестоко разочарована.

— Тебе давно пора избавиться от Антуанетты. А этот Ганс-Юрген питает к тебе живейший интерес. К тому же он самый красивый мужчина в Париже. Хватай его скорее, пока тебя не опередили!

— Я не бегаю за мужчинами и не хватаю что попало, — отмахнулась Арлетти.

Жози посмотрела ей в глаза:

— Послушай меня. Ты уже позволила другой актрисе увести контракт с «Континенталем» прямо у тебя из-под носа. Не смей терять Ганса-Юргена, иначе я тебе не прошу!

— Ты неисправима. — Арлетти покачала головой.

— Он очень влиятельный человек, подчиняется только Герингу. И может многое для тебя сделать.

— То же самое ты говорила и об Антуанетте.

— С Антуанеттой все кончено. Забудь о ней. Она вчерашний день. А Зеринг — сегодняшний.

— Кажется, я сама застряла во вчерашнем дне, — вздохнула Арлетти и поцеловала Жози в щеку: — Доброй ночи, цыганская сваха. И поищи другую игрушку для своего нацистского поэта. Я еду домой.

Рейхсмаршал Геринг вот уже несколько месяцев жил в «Ритце». Это было удивительно, если учесть, что война шла полным ходом. Однако Геринг находился в долгосрочном отпуске — как считалось, для восстановления сил после долгой болезни. Что бы это ни было, симптомы проявлялись весьма странно: рейхсмаршал очень много ел, заказывая десятки блюд как в номер, так и за столиком в ресторане, к тому же обожал бордо, которое пил бутылками. Геринг конфисковал лично для себя большую часть запаса из ста двадцати тысяч бутылок, хранившихся в подвале отеля, пометив этикетки личной печатью. Месье Озелло невесело заметил, что это, по крайней мере, спасло винный склад от разграблении другими немецкими офицерами.

К тому же рейхсмаршал стал медлительным. Оливия даже слышала, как другие высокопоставленные офицеры шепчутся, что Геринг обленился; правда, только у него за спиной. От сна и еды важного гостя отвлекали разве что «покупки» — регулярные вылазки в Лувр, чтобы облегчить его хранилища от сокровищ, или опустошение частных коллекций незадачливых французских евреев. Этому увлечению он посвящал всю первую половину дня. Говорили, что рейхсмаршал уже собрал тысячи предметов искусства и вывез их в Каринхалль, где собирал собственный музей.

Если раньше Геринг просыпался довольно рано, то теперь, когда Оливия по его специальному распоряжению приходила к нему в десять утра, гость еще крепко спал. Он по-прежнему предпочитал спальню Марии-Антуанетты, хотя благодаря увлечению французской кухней так растолстел, что превратился в настоящую угрозу для изящной кровати.

Этим утром он лежал, раскинувшись прямо поверх покрывала, все еще в форме и в одном сапоге, и громко храпел. Вечером никто не помог ему раздеться и лечь. Он просто напился и упал на кровать в чем был. Иногда в императорском номере собиралось несколько секретарей и адъютантов, которые занимали соседние спальни, но в другие дни, как сегодня, рейхсмаршал с проклятиями выгонял всех вон и оставался совсем один в этих великолепных апартаментах. Его камердинер Роберт спал в комнатах для прислуги дальше по коридору и без вызова не появлялся.

Оливия подошла к кровати и вгляделась в опухшее пьяное лицо. Ей вспомнилось тело Фабриса в фанерном ящике, исковерканное и выброшенное вон, как мусор. И сердце снова наполнилось яростью и болью, так и не утихшей за минувшие месяцы.

У девушки снова появилось странное ощущение, которое все чаще посещало ее в присутствии немецких военных. Лежащий перед ней рейхсмаршал представлялся ей горящим фитилем, а сама она была канистрой с горючим. Достаточно малейшего движения, и ее легковоспламенимая сущность выплеснется наружу, полыхнув разрушительным огнем.

Ее взгляд опустился на огромный живот Геринга, перепоясанный ремнем, на котором висел кинжал с узорчатой рукояткой из серебра и золота. Это была одна из безделушек, которые так любил рейхсмаршал, но Оливия знала, что лезвие не декоративное, а острое, из закаленной стали. Она видела, как Геринг открывал им письма.

Можно выхватить кинжал из ножен и вонзить в грудь спящего Геринга, нанеся удар по всему нацистскому режиму.

На мгновение девушка даже задержала дыхание, представляя, как клинок входит в плоть, как льется по пальцам теплая кровь.