Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 54

Ресторанная кухня приготовила роскошный ужин на самый изысканный вкус, а в полночь раздался оглушительный салют из петард, трещоток и игрушечных труб, после которого гости выбежали на снег и некоторые излишне возбужденные натуры даже стали палить в небо из табельного оружия. Дамы визжали и рвались обратно, под укрытие крыши, боясь, что пули начнут падать вниз. Бо́льшая часть работников отеля, наевшись и напившись остатков с праздничного стола, заснула на полу в дальней комнате, не в силах вернуться домой.

Однако вскоре жизнь вернулась в привычное русло. Вступление Америки в войну не принесло быстрых результатов. Бои по-прежнему шли на дальних фронтах, и для большинства горожан реальность сводилась к борьбе за еду и топливо. Париж в окружении холода и мрака казался подземным городом-призраком, лишенным света и тепла, и первыми жертвами лишений вновь стали старики, дети и ослабленные болезнями жители.

А в середине апреля, когда в саду Тюильри зацвели вишни и магнолии, Оливию арестовало гестапо.

Сам арест произошел с хорошо отрепетированной легкостью и простотой, которые можно было даже принять за вежливость. К девушке подошли двое в гестаповской форме, обратились к ней «мадемуазель» и попросили поехать с ними в штаб, чтобы ответить на несколько вопросов.

— Всего на час или два, — заверил ее один из них.

Оливии, которая была слишком удивлена, чтобы испугаться, позволили снять форму экономки и переодеться в повседневную одежду. Однако девушка сохранила ясность мыслей и успела спрятать наполовину отснятую пленку среди мусора, а сам «Минокс» засунуть в привычный тайник за трубами с горячей водой. Из «Ритца» на рю Камбон ее перевезли так быстро, что этого почти никто не заметил. Снова пошел снег, скрывая следы происшествия.

Только когда Оливию затолкали в кузов грузовика, она начала паниковать.

Там вместе с ней оказалось еще несколько женщин. Девушка попыталась поздороваться с ними, но солдат, сопровождавший заключенных, наставил на нее винтовку.

— Никаких разговоров. Побереги голос, чтобы было чем кричать. — И он толкнул Оливию с такой силой, что та упала навзничь.

После этого солдат закрыл откидной борт кузова, и внутри стало совсем темно.

Пока грузовик грохотал по мостовым Парижа, женщины потихоньку шептались. Две из них, мать и ее дочь-подросток, были еврейками: у них на пальто виднелись нашивки с желтыми звездами. Их арестовали за попытку передать швейную машинку родственникам в грешно. Префект полиции объявил, что перемещение из Парижа любой собственности, принадлежащей евреям, карается законом.

— Они собираются открыть специальный магазин, — прошептала женщина, — где будут продавать конфискованную у евреев домашнюю утварь.

Раньше Оливия ни за что на свете не поверила бы в такую дичь, но теперь уже знала, что может произойти все что угодно.

Остальных женщин в грузовике арестовали либо за проституцию, либо за торговлю на черном рынке. Одна из них подтянулась к крошечному окошку, забранному решеткой.

— Нас везут во Френ, — объявила она.

В ответ ей раздались возгласы отчаяния. Оливия поначалу думала, что их везут в кабинет дознавателей гестапо на авеню Фош, и похолодела. В городке Френ к югу от Парижа, где размещалась крупная гестаповская тюрьма, заключенных могли сразу казнить. Шансов выбраться оттуда через пару часов практически не было.

— Френ — самое худшее место, — проворчала одна из проституток. — Тюрьма находится в нескольких милях от Парижа, и обратно заставляют идти пешком.

— Если отпустят, — мрачно отозвалась другая. — Потому что оттуда много народу отправилось прямиком в Аушвиц.

Самая молодая из женщин расплакалась. Ее арестовали за детоубийство: она только что сделала подпольный аборт и кровь еще не остановилась. Оливия попыталась утешить бедняжку, обняв ее и отдав свой носовой платок, чтобы та смогла унять кровотечение.

Они ехали еще около часа и прибыли к воротам тюрьмы под сильным снегопадом. Опустив головы, дрожа в неподходящей одежде, женщины вылезли из грузовика, после чего их развели в разные стороны.

Оливия оказалась в одиночной камере с голыми стенами из влажного кирпича и единственным зарешеченным окном, расположенным слишком высоко, чтобы в нет можно было выглянуть. Вместо кровати прямо на полу валялся соломенный матрас, кишащий насекомыми.

Какое-то время она просидела на корточках в дальнем от матраса углу, обхватив колени руками. В голове роились вопросы. Ее арестовали из-за американского гражданства? Или нацисты схватили Джека и он под пытками выдал ее имя? Или на нее донесла Хайке Шваб, давно грозившая ей подобным исходом?

Девушка лишь надеялась, что камеру так и не обнаружили, хотя кто-то из работников отеля мог заметить ее за фотографированием и сдать гестапо.

Сможет ли она вытерпеть пытки? От этого зависела безопасность слишком многих людей: Джека, четы Озелло и всех тех, кто слушал в «Ритце» радиопередачи Би-би-си или позволял себе шутки над немцами.

Дверь с треском распахнулась, вырвав ее из мрачных размышлений. Вошел тюремный охранник, неся в руках тюремную одежду и пару деревянных сабо. Она переоделась под его бдительным взглядом, отвернувшись к стене, и солдат забрал у нее одежду. После этого Оливию снова накрыла тишина, прерываемая только тихим далеким плачем. Наступил поздний вечер, она дрожала от холода, голода и нервного напряжения, как вдруг дверь снова открылась. Два охранника вывели девушку в длинный коридор. Одна из выходивших в него дверей была распахнута, и Оливия увидела, как пожилой уборщик вытирает большую лужу крови на полу камеры. Она тут же отвела взгляд от ужасного зрелища.

Ее привели в кабинет, где за столом сидел офицер гестапо. Рядом стоял охранник с резиновой дубинкой в руках, оценивающе поглядывая на Оливию, точно мясник на тушу перед разделкой.

Толстый и лысый офицер носил круглые очки на манер своего шефа Гиммлера, чей портрет украшал стену у него за спиной. Жирные щеки гестаповца лоснились, будто он только что плотно поужинал, да и манера его обращения казалась тоже какой-то сальной. Он весь сиял притворной любезностью.

— Оливия Олсен, вы американка? — спросил он.

— Я знаю английский, — ответила девушка. — Но я шведка.

— Да, в самом деле, у меня же здесь лежит ваш паспорт. — Он пролистал страницы документа. — Выданный очень кстати всего год назад. Как вы это объясните?

— Мой старый паспорт истек, — заявила Оливия, следуя инструкции Рауля Нордлинга. — Поэтому новый пришлось получать здесь, в Париже. А старый у меня забрали в консульстве.

— Ах вот как. Это все объясняет, не правда ли?

— Это и есть правда.

— Так вы не американка?

— Нет!

Гестаповец просиял:

— Не надо бояться. Мы, немцы, не воюем с невинными женщинами. Вы можете спокойно признаться в своей национальности, не боясь последствий.

— Я шведка. И уже говорила вам об этом.

Он сцепил пухлые пальцы и подался вперед.

— В подвале этого здания находится одна очень известная дама. Ее зовут мадам Гильотина. Она так красива, что многие при встрече с ней теряют голову. Если продолжите лгать, рискуете потерять и свою.

— Вы же говорили, что не воюете с женщинами.

— С невиновными женщинами. Но вы к ним не относитесь, ведь так, Оливия Олсен? Вы шпионка, не так ли?

— Я не шпионка!

Гестаповец принялся перебирать лежащие у него на столе бумаги.

— Два старших офицера люфтваффе, расквартированных в «Ритце», написали рапорты о том, что застали вас роющейся в секретных документах у них в номерах.

— Чушь, — уверенно заявила Оливия. Она сама удивилась неколебимости в своем голосе.

Гестаповец, казалось, был озадачен ее спокойствием. Он моргнул, а она продолжила:

— Я экономка, и моя работа заключается в том, чтобы следить за порядком в номерах. В мои обязанности входит и уборка за гостями. Если старшие офицеры люфтваффе позволяют себе разбрасывать секретные документы, оставляя их на виду, пусть они и отвечают на ваши вопросы вместо меня!