Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 53

После еды они уселись играть в нарды, которым Оливия научила Джека. Он быстро разобрался в правилах и теперь мог дать достойный отпор, особенно если кости выпадали удачно.

— Самая безжалостная из существующих игр, — заявил он, когда девушке удалось победить.

— Игра не виновата. Безжалостная здесь я.

— Верю.

Она выиграла еще одну партию, и следующую. А потом, чтобы отпраздновать свой триумф, устроила вокруг Джека ритуальный индейский танец и оскальпировала воображаемым томагавком. Он терпеливо сносил расправу. Потом они допили вино, и печь понемногу стала остывать. Оливия хотела подбросить дров, но Джек напомнил, что в другие дни ей тоже нужно будет греться, поэтому они просто легли в постель. Было всего девять вечера.

— Можно задать тебе вопрос? — произнесла Оливия, когда они устроились под одеялом.

— Конечно.

— Ты никогда ко мне не приставал.

— Какое милое словечко.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Но так и не услышал вопроса.

— Наверное, вопрос будет такой: почему?

— Романы военного времени похожи на дрова в печи, — ответил американец. — Быстро вспыхивают и быстро сгорают, оставляя кучу золы, которую кому-то приходится убирать.

— Тебе бы стихи писать.

— У меня уже вышел небольшой сборник.

— Как называется?

— «Эльфы и феи».

— Волшебно, — усмехнулась девушка.

Джек выключил свет и проворчал:

— Ты собираешься всю ночь болтать?

— Может быть. — Оливия снова включила свет и придвинулась поближе, пристроив подбородок на плече у Джека и любуясь его мужественным лицом. — Я не прошу тебя приставать ко мне, а интересуюсь исключительно в научных целях. Мне не нужна куча пепла, ведь потом придется возиться с уборкой.

— Мудра не по годам.

— Так у тебя никого нет?

— Кого ты имеешь в виду?

— Пожалуй, я представляла себе прекрасную героиню Сопротивления, в берете и с алой помадой на губах.

— Нет, таких нет. В основном есть коммунисты мужского пола, которые примерно год не мылись.

— Представляю, какие там ароматы.

— Мы отбираем соратников не за гигиенические навыки.

Оливия прижалась еще плотнее.

— А ты не думаешь, что существуют отношения, которые не превратятся потом в пепел и прах?

Она и сама не знала, зачем так настойчиво его донимает. Возможно, девушку задевало безразличие Джека к ее чарам, или возвращалась к жизни любовь к кокетству, которая умерла после смерти Фабриса.

— Красивая ваза может упасть и не разбиться. Вопрос только в том, зачем рисковать.

— Это из «Эльфов и фей»?

— Нет, из продолжения, «Гоблины и гремлины».

— Наверное, ты просто не считаешь меня привлекательной.

— Видимо, так и есть, — сухо произнес Джек. Ему наконец удалось выключить свет. — Теперь мы можем немного поспать?

Они лежали рядом в полной темноте. Город погрузился в безмолвие: ни машин, ни людских голосов. Даже воя собак теперь не было слышно: псы либо сбежали, либо сдохли от голода.

— Помнишь, как ты меня поцеловал? — шепнула Оливия. — Когда те два солдата заглянули в хижину.

— Да, — ответил Джек.

— Тебе ведь было не очень трудно?

— Кое-как справился.

— Тогда ничего страшного не случится, если ты поцелуешь меня сейчас на ночь.

Джек заколебался, а потом, спустя мгновение, поцеловал ее. Его губы, теплые и твердые, не торопились отстраняться. У Оливии закружилась голова, а тело начало таять в сладкой истоме. Девушка просунула ногу между его коленями, открыто провоцируя, но все закончилось, не успев начаться. Джек решительно пресек ее поползновения и крепко обнял.

— В твоих объятиях я как орешек в скорлупе, — прошептала Оливия.

Руки Джека сжались еще крепче. Девушка не могла заснуть и знала, что он тоже не спит. Так они и лежали без сна в объятиях друг друга. Неужели у их отношений нет шансов? Проверить это можно было только одним способом, однако потом пути назад уже не будет для них обоих.

Да, она повела себя глупо. Джек не может позволить себе привязаться к ней, а ей не стоит влюбляться в него. Так будет лучше для них обоих: пусть отношения останутся сугубо деловыми. Слишком многое стоит на кону.

В то же время невозможно было оставаться равнодушной под таким чудовищным давлением, когда сердце молило хотя бы о капле тепла и нежности, а тело требовало разрядки.

— Я вчера перебрала вина, — пробормотала Оливия наутро, когда они собирались уходить каждый по своим делам. Это был ее способ принести извинения. При свете дня ей стало стыдно за свои вчерашние попытки спровоцировать Джека. — Ты, наверное, считаешь меня идиоткой.

Но американец вдруг неожиданно тепло улыбнулся.

— Не будь ты такой взбалмошной, из тебя не получилось бы такого превосходного агента.

Как всегда, он ушел первым, так крепко обняв Оливию на прощание, что у нее перехватило дыхание.

— Береги себя, селянка.

— Ты тоже береги себя, дурень.

И Джек исчез.

Глава двадцатая

В декабре наконец случилось то, чего все ждали. Америка вступила в войну.

В начале месяца Япония атаковала Перл-Харбор. Неделю спустя Германия объявила войну США, и Рузвельт начал мобилизацию. Спящий гигант очнулся и полез за своей дубиной. Мир замер на две недели, а потом пришло Рождество.

Париж Оделся в снежный покров, но праздничная погода не принесла радости горожанам. Вернее, некоторым все же принесла, потому что мужчинам в форме и женщинам в шелках смена сезона принесла желанное разнообразие в развлечениях. Все поздравляли друг друга со снежным Рождеством, и даже короткая прогулка по Вандомской площади в мехах, купленных за ничтожную долю их стоимости, превращалась в настоящее приключение.

В «Ритце» устроили грандиозное празднество. Здесь, в самом сердце замерзающего и голодающего Парижа, в каждом камине пылали дрова, а столы ломились от угощений. Оркестры играли сентиментальную немецкую музыку, под которую танцевали пары и вручались дорогие подарки. Генерал фон Штюльпнагель добыл огромное святочное полено[46], которое несколько дней тлело в камине гостиной. Отель украсили блестящей мишурой, а огромная ель, установленная возле парадной лестницы, неизменно вызывала у посетителей восхищенные вздохи. Среди привычных украшений на елке мелькали шары со свастикой, а макушку вместо звезды украшала серебряная голова Гитлера.

Хотя в праздничные дни работникам отеля приходилось трудиться гораздо больше, после Перл-Харбора люди с трудом сдерживали радость. Они наконец увидели надежду в безнадежном ходе войны. Баланс сил не может не измениться! Нацистская Германия не сумеет противостоять США!

В сочельник все собрались вокруг радиолы в столовой для старшего персонала. Прослушивание иностранных радиопередач каралось смертью, но в «Ритце» научились хорошо прятать приемник и внимательно следили за дверями.

Передавали речь президента Рузвельта из Вашингтона, когда он зажигал огни на рождественской ели в Белом доме. Уинстон Черчилль, который в это время был в США с визитом, тоже сказал пару слов. Вальяжные уверенные голоса государственных деятелей сопровождались мелодией звездно-полосатого гимна. Оливия и все остальные работники обнимались и целовались, дарили друг другу приятные мелочи и сласти.

Последовавшее празднование Нового года прошло еще веселее. Самые важные германские лидеры — Геринг, Гиммлер и Борман — вернулись на родину, и оставшиеся офицеры резвились как дети без родительского присмотра.

Майор Зеринг в приступе озорства съехал по перилам лестницы с четвертого этажа, что само по себе было спортивным достижением, если учесть количество поворотов. Впрочем, удивляться не приходилось, поскольку Ганс-Юрген был олимпийским атлетом, в свое время занимавшимся конным и лыжным спортом.

Офицеры люфтваффе сражались на дуэлях багетами и устраивали соревнования, кто выпьет больше шампанского. В ресторанах собиралось столько народу, что танцующим парам в праздничных колпаках, которые раздавал отель, удавалось разве что слегка покачиваться в унисон впритирку друг к другу.