Фигляр 2 (СИ) - Джудас Анастасиос - Страница 47

Но внутри её материнское сердце билось в совершенно новом ритме. Она была похожа на маму-кошку, которая ради защиты своих котят способна дать отпор даже медведю. И она мысленно оскалилась на весь мир, готовая в любой момент превратиться из светской львицы в ту самую защитницу.

Выступление собственной младшей дочери на подиуме Galleria, рядом с этим загадочным Ин-хо, стало для неё откровением. Она видела не просто девочку в джинсах и оранжевом топе. Она видела свою Сун-ми — живую, сияющую, абсолютно свободную и невероятно талантливую. Тот самый котёнок, играющий с листочком, был не ролью. Это была её дочь. Настоящая. И эта настоящесть затмила собой всю вышколенную гламурность профессиональных моделей.

В её памяти со стыдом всплыли собственные слова, сказанные буквально вчера за завтраком:

«Сун-ми-я, тебе нужно меньше времени тратить на эти танцы и больше — на хангыль и математику. Танцы — это хобби для девочек из простых семей».

Теперь эти слова казались ей не просто незаслуженными, а в добавок слепыми и глухими. Она, всегда считавшая себя мудрой и понимающей матерью, не увидела в собственной дочери огня. Огня, который только что зажёг целый зал.

Её взгляд встретился с взглядом Со-юн, которая сидела рядом. В горящих глазах она прочла то же самое: изумление, гордость и тихое, глубокое потрясение.

Ми-ран медленно выдохнула, чувствуя, как в груди что-то тяжёлое и старое ломается, освобождая место для нового. Она изменила своё мнение. Не просто о выступлении. О своей дочери. О её пути. Возможно, даже о том, что такое настоящий успех.

И когда Сун-ми, сияющая и запыхавшаяся, вернулась к ним, Ми-ран не просто улыбнулась. Она встала. Открыла объятия. И крепко, по-настоящему, обняла её — не обращая внимания на окружающих, на взгляды вокруг, на вспышки телефонов и профессиональных фотоаппаратов.

— Моя умничка, — прошептала она дочери в волосы, и голос её дрогнул, выдавая всю глубину пережитого потрясения. — Ты была прекрасна.

Сун-ми замерла в объятиях — на секунду. Потом обняла в ответ — крепко, как маленькая девочка, любимую маму.

СЕСТРИНСКИЙ ВОСТОРГ

Следом пришла очередь Со-юн. Её реакция была полной противоположностью сдержанной, но глубокой материнской гордости. Если Ми-ран переживала откровение внутри, то Со-юн выплеснула свой восторг наружу.

— Сун-ми-я! — её голос прозвучал звонко, перекрывая даже гул зала, где уже начиналось выступление Eclipse. — Это было невероятно! Ты видела их лица? Ты слышала, как они кричали? Оммая, ты была как настоящая звезда! Ты и этот невообразимый фигляр!

Её глаза сияли не только радостью за сестру, но и тем особым, знакомым только сёстрам азартом — «мы это сделали, мы всех поразили, мы классные!». Она схватила Сун-ми за руки и стала трясти их, не в силах сдержать энергию.

Сёстры, смеясь, обнялись крепко, по-девичьи, раскачиваясь из стороны в сторону. Улыбки, озарявшие их лица — одна сияющая безудержным восторгом, другая счастливо-смущённая, — были настолько искренними и прекрасными, что вполне достойны были бы глянцевой обложки какого-нибудь таблоида в рубрике «Молодые, успешные и счастливые».

Немного успокоившись, Со-юн, всё ещё держа сестру за плечи, огляделась.

— А где же наш главный соучастник, этот «уличный хулиган»? Где Ин-хо? — спросила она, в её голосе прозвучало уже не просто любопытство, а лёгкая, почти собственническая озабоченность. Ведь это была и её история тоже.

Сун-ми кивнула в сторону служебных коридоров.

— Его с собой увела тётя Джи-вон. Сразу после того, как мы сошли. Сказала «со мной» и увела.

— Понятно, — протянула Со-юн, и её взгляд задумчиво скользнул в ту сторону, куда указала сестра. — Ну что ж… пусть поговорят. А нам с тобой теперь нужно решить, как отвечать на вопросы всех этих людей, — она кивнула в сторону начинающей приближаться маленькой толпы знакомых и журналистов, в глазах которых читался неподдельный интерес. История с «котёнком и грозой» явно не останется без внимания.

ДУРА

Квон Джэ-хён подошёл к стоящей в стороне от их шумной группы Ли Ми-ран. Она смотрела на подиум, где софиты ещё мигали по инерции, будто не желая отпускать только что случившееся чудо, но её взгляд был пустым. Слишком неподвижным. Так смотрят не на сцену — так смотрят внутрь себя, когда внезапно трескается привычная картина мира.

— Что Джэ-хён, пришёл сообщить очевидное? — спросила Ли Ми-ран с горькой усмешкой.

Джэ-хён остановился рядом, сунул руки в карманы худи, перемялся с ноги на ногу и сказал тихо, без злорадства, почти буднично:

— Ты про ваш спор?

Он не смотрел на неё, будто не хотел смущать своим взглядом.

— Нет, тут говорить не о чем. Ты проиграла.

Ли Ми-ран медленно повернула голову. На мгновение уголок её губ дёрнулся — вышла не улыбка, а горькая, усталая усмешка.

— Ну спасибо, кэп… — пробормотала она.

Со-ён пожал плечами — неловко, но искренне. Он помолчал секунду, потом всё же продолжил, осторожно:

— Знаешь, Ми-ран-а… я ведь помню, когда вы с Сун-ми были подружками.

Он искоса взглянул на неё.

— А потом… что за кошка между вами пробежала?

Ми-ран не ответила.

Внезапно она осознала: ей очень хочется, чтобы Сун‑ми пришла на её день рождения с этим парнем. Тем самым, которого она так рьяно защищала и из‑за которого они поспорили на целый миллион вон. И с которым они сейчас выступали на подиуме.

В голове всплыли её собственные слова:

«Похоже, нашим детским играм приходит конец».

Её взгляд скользнул по залу — и зацепился.

Чон А-рим.

Подружка Сун‑ми стояла в стороне, одна. Слишком прямая, напряжённая, как человек, который вот‑вот заплачет. В глазах блестели слёзы, но не от восторга. Губы дрожали, руки были сжаты в кулаки с такой силой, будто пытались удержать внутри рвущуюся наружу боль. Она смотрела на сцену с нескрываемой неприязнью — как на место, где её окончательно оставили за бортом.

Дура, — беззлобно, почти устало подумала Ми-ран, глядя на неё.  Неужели ты, правда, не понимаешь, что Сун-ми тебе не ровня и никогда не была? И вместо того чтобы держаться рядом, ценить эту дружбу, ты начинаешь предъявлять ей свои обиды. Детские. Жалкие.

И вдруг — как удар током.

Она вспомнила.

Себя.

Ту самую. Ту, что когда-то тоже обиделась на Сун-ми — за то, что та увлеклась танцами. За то, что стала меньше звонить. За то, что перестала быть «удобной». Ту, что ждала, что Сун-ми придёт мириться, будет уговаривать, оправдываться, доказывать свою преданность.

А Сун-ми вместо этого просто… пошла дальше заниматься танцами.

И стала дружить с этой зубрилкой Чон А-рим.

— Щибаль… — вырвалось у Ми-ран. Тихо, но отчётливо. — Вот дура…

— Кто? — не понял Джэ-хён, нахмурившись. — Сун-ми?

Ми-ран резко повернулась к нему. В её голосе была такая горечь и такая ясность, что он невольно сделал шаг назад.

— Я, — сказала она. — Я дура.

Она посмотрела туда, где Сун-ми стояла в объятиях сестры и матери — сияющая, запыхавшаяся, счастливая, совершенно настоящая. Потом — снова на А-рим: одинокую, злую, потерянную.

И вдруг всё встало на свои места. Как недостающий кусок мозаики из детства, который она годами пыталась пристроить не туда, злясь, что картинка не складывается.

Ми-ран выпрямилась. Провела рукой по волосам, приводя себя в порядок — жест старый, привычный, но сейчас он был не про внешность, а про решение.

И она пошла вперёд.

Сквозь плотную толпу.

Сквозь любопытные взгляды.

Сквозь собственную гордость.

Прямо к семье Пак.

Прямо к своей Сун-ми.

Квон Джэ-хён смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди людей, и тихо выдохнул.

— Ну всё… — пробормотал он. — Теперь точно что-то будет.