Фигляр 2 (СИ) - Джудас Анастасиос - Страница 48

ТОСКА ЗЕЛЁНАЯ

— Скажи мне честно. Чем ты планируешь заниматься в жизни? Не сегодня. Не на этой неделе. В жизни. — Джи-вон ждала ответа.

Ин-хо покатал в ладонях пустую, ещё тёплую керамическую кружку — как будто пытался вытряхнуть из неё остатки тепла, или, наоборот, убедиться, что оно всё ещё существует. Лишь потом отреагировал на её слова. Но не оживлением. Не вспышкой интереса. Даже не вежливым вниманием.

Его лицо исказила гримаса, для которой в языке существовало только одно точное определение — тоска зелёная. Не грусть и не печаль, а глубокая, вязкая, почти телесная усталость. Усталость не от неё даже — от самого вопроса, от горизонта, который этот вопрос открывал, от необходимости снова объяснять, почему блестящая перспектива вдруг кажется удушающей.

Джи-вон этого не понимала. И это злило.

Он был талантлив — не «перспективен», не «интересен», а именно опасно, раздражающе талантлив. Такой, каких не выращивают по методичкам. Но при всём при этом он оставался мальчишкой. Юным, резким, без капитала, без связей, без прошлого имени. А она, Ким Джи-вон, предлагала ему ключи от царства.

Стоило ей сейчас выйти в зал и крикнуть вслух хотя бы половину того, что она только что хотела предложить ему, — толпы вчерашних айдолов и сегодняшних трейни разнесли бы эту перегородку. Слава. Деньги. Контракты. Любовь фанатов. Всё то, чем бредит Корея, чем она кормит своих детей с младенчества.

И он не лукавил.

Она видела ложь за километр — за двадцать лет в индустрии это становилось инстинктом. Он не торговался. Не набивал себе цену. Не играл в недоступность. Эта зелёная тоска была настоящей. Чистой. Почти оскорбительной в своей искренности.

Он действительно не хотел ничего из того, что она ему предлагала.

Это бесило её до мелкой дрожи — и завораживало ещё сильнее.

— Джи-вон-ним, — наконец сказал он. Голос был усталый, ровный, с едва уловимым укором, как у человека, которого снова втянули в разговор, из которого он уже вышел. — У нас, по-моему, было достигнуто соглашение. Только сегодняшний вечер. Работа выполнена. А вы опять… — он сделал короткую паузу, — про «всю жизнь».

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному терпению.

— Это как… — Ин-хо чуть прищурился, подбирая слова. — Просыпается больной после операции. Спрашивает доктора: «Ну как?» Доктор говорит: «Всё прошло идеально. Просто прекрасно». А потом добавляет: «Но придётся соблюдать диету».

Ин-хо усмехнулся краем губ.

— Больной спрашивает: «А кимчи можно?» Доктор: «Вы что, с ума сошли? Ни в коем случае».

Пауза.

— «Доктор, а в будущем?»

Взглянул на Джи-вон и, уже без всякой улыбки, добавил:

— В каком ещё, нахрен, «будущем»?

Джи-вон не выдержала — рассмеялась. Искренне, неожиданно для себя. Этот анекдот она не слышала. Смех сорвался легко, почти по-девичьи, и на мгновение напряжение в комнате дало трещину.

Но затем она снова стала собой.

Наклонилась вперёд. Локти на столе. Взгляд — острый, хирургически точный, как скальпель перед первым разрезом.

— А всё-таки? — спросила она, и голос её стал жёстче. — Чего тебе не хватает? Чего хочется?

Последние слова она почти выкрикнула:

— Ты же молодой парень! Тебе не должно быть чуждо тщеславие! Желание быть знаменитым, признанным, любимым!

Ин-хо вздохнул. Тяжело. Почти демонстративно.

— Ну хорошо же сидели… — буркнул он, по-детски, без злобы, и начал подниматься с дивана, всем видом показывая: разговор окончен, сцена сыграна, артист устал, занавес.

— Сидеть! — рявкнула Джи-вон.

Её голос, низкий, властный, ударил по комнате так, что даже за перегородкой ассистенты на секунду притихли. В её глазах вспыхнули те самые жёлтые огоньки тигрицы — не ярость, а предупреждение.

— Ин-хо, ты совсем страх потерял? — жёстко бросила она. — Я, по-твоему, кто? Одноклассница?

Он медленно опустился обратно на диван.

Не потому, что испугался.

Именно это её и насторожило.

Его поза осталась прежней — расслабленной, апатичной. Ни вызова. Ни покорности. Ни тревоги. Как будто её гнев был для него всего лишь шумом за окном.

И вновь сделал то, чего она точно не ожидала.

— Джи-вон-ним, — спросил он тихо, спокойно, перехватывая инициативу самым неприличным образом. — А чего хочется вам?

Она моргнула.

— Не вообще. Не в жизни, — продолжил он, не давая ей времени собраться. — А вот конкретно. Сегодня. Сейчас. В этот вечер.

Джи-вон растерялась.

Её мозг — привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд, управлять чужими судьбами, складывать людей в проекты — на секунду завис. Пустой экран. Белый шум.

Да кто же ты такой?

Перед ней сидел наглец, у которого не было ничего — ни статуса, ни будущего контракта, ни даже желания его получить. И он задавал вопросы, которые заставляли её, всесильную Ким Джи-вон, потерять дар речи.

ЦВЕТОЧЕК АЛЕНЬКИЙ

А с другой стороны, — продолжала про себя Джи-вон, — ещё несколько часов назад он щеголял в Tom Ford, и стоимость того, что было на нём, не всякий продвинутый айдол мог себе позволить. И нёс он эту роскошь не как выскочка, а с таким врождённым шиком, словно родился в ней.

Опять же, он протеже — точнее, почти родственник, пусть и не по крови — огромного чеболя. Daewon Group. Эти два слова сами по себе были синонимом власти и ресурсов, перед которыми меркли даже её возможности. Чего она могла предложить, из того что он не мог получить иначе?

И она сама, не ожидая от себя подобной реакции, задумалась: а так ли по-настоящему интересно то, что она может предложить? Сцена — это не только слава и обожание. Это в первую очередь каторжный труд: тренировки до седьмого пота, репетиции по двенадцать, а то и шестнадцать часов в сутки, диеты, интриги, жёсткий график выступлений и гастролей, где не до курортов.

А потом её мысли переключились на себя. Она ведь тоже пашет в своём агентстве как последний раб на галерах. Все силы, все мысли — на успех, на победу в чартах, на триумф своих айдолов. Когда в последний раз она делала что-то просто для себя?

И вдруг этот мальчишка спрашивает: чего хотите вы? Не агентство. Вы. Лично. Это тронуло какую-то давно забытую, запылённую струну в её душе. Стало необычно приятно, тепло, как когда-то давно, в молодости, когда ей преподнесли огромный, шикарный букет алых роз. Она даже на миг, словно наяву, вспомнила тот дурманящий, пьянящий аромат.

И слова вырвались сами, прежде чем мозг успел их отфильтровать:

— Я хочу… чтобы ты спел. Сможешь?

«И дёрнули же меня за язык!» — мгновенно пожалела она мысленно. Это было глупо, непрофессионально, слишком лично.

Но Ин-хо не отказался. Не пожал в недоумении плечами. Он улыбнулся. По-доброму, открыто, с той самой лёгкостью, которая была в его «котёнке». Словно говоря: «Ну что ж, будет тебе, аленький цветочек».

— На минуту, — сказал он и поднялся, собираясь идти. — Мне понадобится помощь от твоих сотрудников?

— Кто тебе нужен? — спросила она, её голос снова стал деловым, но уже без прежней стальной хватки. — Сейчас вызову. Это быстрее, чем ты будешь их искать и отвлекать от работы.

Ин-хо вынужден был с ней согласиться, кивнув.

— Мне нужна… розоволосая. Розалинда.

Джи-вон странно и весьма внимательно посмотрела на него. Обычная девочка на побегушках. Исполнительная, ответственная, но какая-то чужая, в коллективе держалась особняком. Почему именно она?

Не задавая лишних вопросов, она нажала кнопку на интеркоме.

— Координатор Со-хён, найдите и немедленно направьте ко мне стажёра Чхве Сэбёк-хва. Такая с розовыми волосами.

СЕКРЕТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Ждать действительно пришлось недолго.

Ровно через две минуты дверь импровизированного офиса распахнулась, и внутрь почти вбежала Сэбёк-хва — чуть запыхавшаяся, с растрёпанной прядью розовых волос, выбившейся из наспех собранного хвоста. Она остановилась так резко, будто врезалась в невидимую стену, мгновенно выпрямилась, вытянулась по струнке и низко поклонилась, уставившись в пол перед своей саджан-ним с тем особым видом, в котором смешивались дисциплина, страх и безусловная преданность.