Статус: студент. Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 83

– Надо, Наташа, – сказал я. – Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть‑чуть.

Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть‑чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.

Наташа это заметила – нахмурилась, надела очки.

Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:

– Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.

Зайцева тряхнула головой.

– Максим, я вообще не пью…

– Мы будем не пить, а лечиться, – заверил я. – В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы‑то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.

Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.

Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.

Я отсалютовал стаканом и сказал:

– Первую пьём до дна. Давай.

– Максим, нет…

– Пей уже и не спорь! – сказал я. – Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?

Я показал Наташе пример.

Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.

Скомандовал:

– Закусывай!

Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.

Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.

– Вот и молодец, – похвалил я. – Вот и умница.

Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.

Сказал:

– Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?

Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.

Она укоризненно покачала головой и сообщила:

– Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…

Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.

– … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, – сказала она. – Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст – они встали туда, куда случайно приземлились.

Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:

– Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация – это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?

Зайцева кивнула.

– Интересно, – сказала она.

Я вскинул руки и заявил:

– Ты меня не поняла. Интересно или интересно – это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…

Я сделал паузу: задумался.

Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.

– Скажешь тоже… опытный писатель, – произнесла Зайцева.

Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.

– Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, – напомнил я. – У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал – со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.

Я кивнул в сторону Васиной кровати.

Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.

– Ну, если с этой точки зрения… – произнесла она.

– С этой, – подтвердил я. – Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.

Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.

Зайцева тряхнула головой и сказала:

– Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…

* * *

– … Костяк любого предложения, – сказала Зайцева, – это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.

Наташа поправила очки. Взяла в руки лист с текстом из второй главы, пробежалась по нему взглядом. Произнесла: «Ага!». Плотно сжала губы, подобно строгому учителю. Подняла на меня глаза и ткнула в страницу пальцем.

– Вот, погляди, как ты написал, – произнесла Зайцева.

Она посмотрела в текст и прочла вслух:

– В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью.

Наташа шумно вздохнула, покачала головой.

Взглянула на меня и заявила:

– Максим, это неправильно! Так не пишут! Ты просто взял… и разорвал предложение. Это… это… ужасно! Что это за предложение: «И плесенью»? Почему ты раскромсал предложение на клочки? Правильно было бы сказать: «В склепе пахло мокрыми камнями и плесенью». Слышишь, как хорошо звучит? Без этой точки, и даже без запятой. Понимаешь?

– Короткие предложения лучше звучат, – возразил я. – Они меняют ритм…

– Они выглядят ужасно! – заверила Наташа.

Она потрясла над столом листом бумаги.

– Правда, так считаешь?

Я посмотрел с прятавшиеся за линзами очков Наташины глаза. С ловкостью профессионального бармена плеснул в стаканы «лекарство». Отметил, что теперь уже точно бутылка опустела больше, чем наполовину.

Сдвинул один из стаканов в Наташину сторону.

Зайцева опустила на него взгляд и неуверенно произнесла:

– Максим, я больше не буду…

Я прикоснулся своим стаканом к Наташиному и произнёс:

– Выпьем за Великую русскую литературу. Однажды и мы с тобой станем её частью. Если будем усердно трудиться, следить за стилем письма, не рвать предложения на клочки и выучим правила русского языка.

Зайцева моргнула, и заявила:

– Я правила знаю…

– Тогда ты уже на шаг ближе к нашей общей цели, чем я. Нет, на два шага ближе!

– Правда?

Наташа пьяно улыбнулась.

Я взглянул на ямочки, которые появились на Наташиных щеках. Поймал себя на желании прикоснуться к ним пальцем. Чтобы понять, каковы они на ощупь.

– Конечно, правда! – заверил я. – Однажды и твои книги станут классикой. Наши потомки поставят их на одну полку с сочинениями Пушкина, Гоголя, Достоевского, Набокова…

Зайцева капризно скривила губы.

– Набоков мне не нравится!

– Тогда Набокова мы туда не поставим. Заменим его романы на книги Лермонтова. Как тебе Лермонтов?

Наташа тряхнула головой.

– Лермонтов… хорошо, – сказала она.

Чуть покачнулась.

Встретилась взглядом с моими глазами и виновато улыбнулась.