Статус: студент. Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 84

– Решено, – сказал я. – Набокова заменим Лермонтовым.

Я отсалютовал Наташе стаканом и произнёс:

– За Великую русскую литературу!

– Без Набокова, – уточнила Наташа. – Его «Лолита» – мерзость.

– Нафиг Набокова, – согласился я. – «Лолиту» – в печку.

– В печку! – повторила Зайцева.

Она взяла в руку стакан и с серьёзным видом сказала:

– За нашу литературу!

* * *

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– … Свою первую книгу я сразу же отправлю маме, – сказала Наташа. – Сделаю в ней дарственную надпись, короткую: «Маме от дочери. С любовью». Один экземпляр поставлю у нас в комнате. На самом видном месте. Чтобы девчонки на него постоянно смотрели. Старцева и Лесонен. Чтобы поняли: это они странные и «прибабахнутые», а не я. «Прибабахнутая». Ненавижу это слово!

Наташа нахмурилась.

В стёклах её очков отразилась светившаяся под потолком лампочка.

– Что значит, прибабахнутая? – поинтересовался я.

Подцепил вилкой копчёную рыбку из консервной банки, отправил её в рот.

Зайцева нервно дёрнула плечами.

– Сам у них спроси. У своих нынешних одногруппников. Они меня ещё в школе так называли. Другие одноклассники – тоже. За спиной. Я знаю. А ещё: «тормознутая». Как будто я умственно отсталая. Хотя я просто часто была задумчивой. Потому что придумывала сюжеты рассказов. Идеи иногда приходили неожиданно. Я просто их обдумывала! Но разве они такое поймут?

– Не поймут, – сказал я.

Покачал головой.

Наташа шмыгнула носом.

– Наверное… я, действительно, «прибабахнутая», – сказала она. – Потому что он меня тоже бросил.

За линзами очков блеснули слёзы. Они резво выкатились из глаз. Наперегонки побежали по Наташиным раскрасневшимся щекам. Зайцева положила очки на стол, шмыгнула носом. Достала из кармана халата два белых носовых платка. В один платок она высморкалась – другим вытерла слёзы. Я разлил по стаканам остатки «лекарства», поставил пустую бутылку на пол около ножки стола. Протянул Наташе стакан. Та будто бы автоматически приняла его из моих рук, всхлипнула.

– За взаимопонимание, – сказал я.

– Мы за него уже пили.

– Это важная вещь. Можно выпить за неё и второй раз.

Зайцева вздохнула и ответила:

– Ладно.

* * *

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– … Он был умным и добрым, – говорила Наташа. – Красивым. В школе учился хорошо. Медали получал на лыжных гонках. У него дома знаешь сколько медалей? Несколько десятков! И кубки всякие. Он их на полке расставил над письменным столом – я видела. Наверное, и в Питер их с собой потом увёз. Хвастался, наверное, перед девчонками.

Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.

Я исправил это недоразумение.

Зайцева кивнула и сказала:

– Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?

Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой – уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали – им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.

– Максим, почему он выбрал её, а не меня? – спросила Наташа.

Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.

Зайцева нахмурилась и сказала:

– Чем она лучше меня?

Наташа решительно покачала головой.

– Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…

Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.

– … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.

Наташа пожала плечами.

Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:

– Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась – уговорила бы маму… и отчима, наверное.

Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.

– Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.

Зайцева покачала головой.

Снова вскинула на меня глаза и спросила:

– Может… она лучше целуется?

Наташа замерла, в ожидании моего ответа.

Я развёл руками и сказал:

– Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.

– А с другими девчонками? Целовался?

Наташа не сводила с меня глаз.

Я кивнул.

– Бывало.

– Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? – спросила Зайцева.

– Конечно.

– Ты ей об этом сказал?

– Нет, конечно.

– Почему?

Наташа указала на меня стаканом.

Я усмехнулся.

– Она бы расстроилась.

– Но ты же её всё равно бросил?

Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.

Уточнил:

– Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.

– Она так и не узнала… почему это случилось?

– Ну… то была не единственная причина, – ответил я.

Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду – не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.

– Вот вы какие… мальчишки, – произнесла она. – Молчаливые.

Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:

– Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?

Зайцева чуть склонила на бок голову.

Я пожал плечами.

– Хорошие или плохие поцелуи – это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же – для тебя.

– Та девчонка целовалась скучно или неприятно? – спросила Зайцева.

Я не заметил в Наташиных словах иронию.

Задумался.

– То был… неприятный поцелуй, – сообщил я. – Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.

– Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? – спросила Зайцева.

Я хмыкнул и заверил:

– Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.

– Что, ни один поцелуй не понравился?

Наташа недоверчиво повела бровями.

– Ну, почему же, – ответил я. – Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.

– Хм…

Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.

Посмотрела на меня и сказала:

– Максим, я, знаешь, о чем подумала?

Я покачал головой.

– Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? – спросила Зайцева. – Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?

Наташа поставила стакан на столешницу.

Шмыгнула носом и сказала:

– Может ведь такое быть? Да?

Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.

Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Зайцева настойчиво переспросила:

– Максим, такое может быть? Скажи.

– Может, конечно, – ответил я. – Но маловероятно.

– Может, – повторила Наташа. – Я так и подумала.

Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.