Кот счастья - Веймар Ника - Страница 4

Я укоризненно посмотрела на Чайковского. Тот ответил мне фирменным невинным взглядом: мол, котик ни при чём, котик ничего не брал, ему подкинули враги!

– Наглая рыжая морда, – вздохнула я. – Мне кажется, ты ему нравишься.

– Взаимно, – устало улыбнулся Стас. – Рыжих невозможно не любить.

И ведь наверняка ничего такого не имел в виду, но у меня от его слов сладко замерло в груди. Чтобы скрыть смущение, я бойко произнесла:

– Кстати, у меня как раз готовы блинчики с мясом. Мой руки и приходи.

Отказываться он не стал. Но когда после ужина засобирался домой, мирно дремавший на когтеточке Чайковский моментально проснулся, спрыгнул и встал у двери, перекрывая путь.

– Кот, успокойся, на улице ночь и мы никуда не идём, – произнесла я.

Протянула ладонь, чтобы погладить питомца, но тот увернулся и встал возле ног Стаса. А потом и вовсе лёг на его ботинки.

– Кажется, он не хочет, чтобы я уходил, – негромко хмыкнул мужчина.

Чайковский одобрительно мурлыкнул, словно подтверждая его слова и сильнее прильнул к ботинкам, обняв их лапками. – Рыжий манипулятор. И что нам с этим делать?

– Не знаю, – я пожала плечами. – А ты? Ты хочешь уйти?

Стас покачал головой, не сводя с меня взгляда. Протянул руку, осторожно убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки.

– Может, ему и правда виднее, – тихо произнёс он. – Коты чувствуют магию лучше людей. Может, чувствуют и… другое.

– Может, – прошептала я.

Стас пах хвоей и чем-то терпким, магическим, и от этого запаха кружилась голова. А еще он был слишком близко, и я видела каждую ресничку, каждую мелкую морщинку у глаз, тонкий, едва заметный шрам на скуле, о котором давно хотела спросить, но не решалась. Ликвидатор шагнул ближе, и я затаила дыхание, чувствуя, как колотится сердце.

– Лиза, – проговорил он. – Я… я плохо разбираюсь в таких вещах. В отношениях. У меня работа, которая отнимает все время, и характер не подарок, и ликвидаторы в принципе редко находят себе пару…

– Стас, – перебила его я. – А ведьмы вообще невезучи в любви! Поэтому заткнись и поцелуй меня наконец. А дальше – будь что будет.

Он удивлённо моргнул, а потом усмехнулся – той самой усмешкой, которая делала его моложе, – наклонился и поцеловал. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Его губы были теплыми,нежными, и от этого поцелуя закружилась голова. Кажется, я безнадежно, глупо, стремительно влюбилась в сероглазого ликвидатора с усталым взглядом, и эту сердечную аномалию невозможно было закрыть ни одной печатью. И, похоже, она захватила не только меня.

Неделю спустя мы с Чайковским переехали к Стасу. Его квартира была небольшой, по-холостяцки пустой, но я знала, как сделать её уютной и наполнить жизнью и светом. Пока мы разбирали вещи, кот изучал новую территорию и выглядел абсолютно довольным.

– Знаешь, – сказал Стас вечером, когда мы сидели на кухне и ели пиццу с ананасами прямо из коробки, – я думал, что останусь один. Работа у меня такая: не располагает к семейной жизни. Аномалии не спрашивают, удобно ли тебе сейчас их закрывать, и далеко не каждая женщина станет мириться с ненормированным графиком своего мужчины. А потом я встретил тебя. И кота. И все изменилось.

– Кота? – усмехнулась я. – Значит, кот тоже в списке важных персон?

– Определенно. – Стас посмотрел на Чайковского, который устроился у батареи и дремал. – Две самые важные и любимые рыжие персоны. Без него мы бы не встретились. И я ему за это благодарен.

Я привстала, чтобы поцеловать любимого в щеку.

– Я тоже ему благодарна. Очень.

Чайковский открыл один глаз, посмотрел на нас долгим взглядом, в котором читалось полнейшее удовлетворение, и снова заснул. Его работа была сделана. План по сведению двух одиноких сердец выполнен, и в мире стало больше на одну счастливую ведьму и столь же счастливого ликвидатора. А что ещё нужно одному умному рыжему коту? Разве что дополнительная порция любимого паштета из тунца. Заслужил!

Дария Каравацкая «Кружево времени»

Вечер опускался на город медленно, точно ситечко в чашку с чаем, – сперва робко, потом плотнее, и вот уже за окном, за тройной рамой, всё стало густо-синим, а потом и вовсе черным. Вера зажгла лампу. Настольную, с длинной, гнущейся шеей и зелёным абажуром, доставшейся ещё от бабушки. Лампа эта давала свет ровный, холодный и безжалостный, как в операционной, и Вере это нравилось. В таком свете не спрячешься, не соскользнёшь в полумрак – всё видно, всё четко, под контролем.

Перед ней на специальной подушечке, обтянутой чёрным бархатом, лежал воротничок. Конец девятнадцатого века, машинное кружево, но с ручной подшивкой, хлопок, сильно изношен, утраты по краю, в одном месте – аккуратный разрыв, будто его зацепили брошкой. Вера работала уже третий час, и в комнате стояла та особенная тишина, какая бывает только в присутствии очень сосредоточенного человека– натянутая, как звонкая нить в игле.

Она жила одна. Это был не выбор и не случайность, а скорее свойство натуры, вроде цвета глаз или формы ногтей. С детства Вера не выносила беспорядка. Мать, женщина суетливая и шумная, говорила: «Верка у нас – маленькая старушка. Всё по полочкам, всё разложит, пылинки сдует». Тогда, в детстве, это звучало как похвала. А выбора у нее и не было. Единственный ребенок в семье трудоголиков, главная надежда и опора. Она всегда чувствовала, что должна радовать и угождать родным. Быть безупречной, оправдать все ожидания и надежды родителей.

Квартирка у Веры была маленькая, в старом доме, но каждая вещь в ней знала своё место. На кухне – ни крошки, ни лишней ложки. В комнате – диван, стол, стеллаж с книгами по истории костюма и реставрации, шкаф с материалами. На подоконнике – ни одного цветка. Вера считала, что цветы – это грязь, осыпающиеся листья, мошки в земле. Ей было достаточно вида за окном: крыши, трубы, изредка птицы.

В последние полгода она особенно тщательно следила за порядком. С тех самых пор, как Савелий…

Вера отложила иглу, сняла очки и потёрла переносицу. Сава… Вот ведь имя как вспомнишь – и сразу что-то ёкает, хотя, казалось бы, прошло достаточно времени. Познакомились они на выставке – он подошёл посмотреть её работу, сказал что-то умное про узор и воздух. Она тогда даже улыбнулась – редкость для неё. Потом были встречи, чай в кафе, его шутки, её сдержанные ответы. Ей казалось, сейчас определенно начинается что-то настоящее. Она даже позволила себе помечтать, что вот придёт кто-то, кто оценит её аккуратность, её преданность делу, её тихий дом. И ее обязательно примут, полюбят.

А он сказал в тот вечер, когда она впустила его к себе впервые. Сидел сперва полчаса, осматривался и выдал: «Слушай, Вер. А у тебя тут как в музее. Или в операционной. Всё так чисто, так правильно, пусто… Дышать нечем. Ты даже когда кофе пьёшь, наверное, по весам отмеряешь?» Она тогда растерялась, попыталась возразить: «Но ведь порядок – это хорошо. Всему свое место». А он только рукой махнул: «Хорошо-то хорошо, да, блин, тоска смертная… Я, Вер, не хочу быть экспонатом в твоём собрании. Мне жить охота. Без линеек и… ну, всего этого». И следом ушёл. Так тихо прикрыв дверь, будто покинул библиотеку.

Вера тогда не плакала. Она села за стол, достала неоконченную салфетку бабушки, с которой никак не могла справиться, и проработала до трёх ночи. Сперва челноками доплетала край, а потом взяла в руки тупую иглу. Та ходила ровно, стежок к стежку, и в этом движении было такое успокоение. Вера тогда задумалась: «Значит, надо быть ещё лучше. Надо разработать план, продумать детали. Чтобы больше никто никогда не посмел сказать, что во мне что-то не так».

С тех пор она и стала одержима идеальной реставрацией. Не просто восстанавливала вещицы, а безупречно стирала с них все следы времени, все следы жизни. Чтобы было как новое. Чтобы никто и не догадался, что здесь когда-то было пятно, или разрыв, или некрасивый узелок, что завязала чья-то неловкая рука.