Кот счастья - Веймар Ника - Страница 5

Особенно её мучила одна вещь – фата родной прабабки Лидии. Вера никогда её не видела, только на старой, выцветшей фотографии. Прабабка стояла вполоборота, лицо размыто движением, а вот фата – крупное, ручной работы кружево, явно в венецианском стиле, с тяжёлым, цветочным узором – была видна отчётливо. Бабушка, еще при жизни, рассказывала: фата эта счастливая была. Лидия её на свадьбе порвала, и зашивали наспех, но прожила она с прадедом долго и хорошо. А где теперь та фата – никто не знал. Пропала в войну, или сгорела, или просто истлела в сундуке. Но Вера почему-то была уверена: такая прелестная фата существует. И она её найдёт. А после восстановит так, что никто и не узнает, где был тот самый разрыв.

Воротничок был закончен. Вера отложила его, взглянула на часы – половина двенадцатого. Пора спать. Завтра нужно зайти в одну лавку на Подвальной, говорят, там старик торгует старыми инструментами, может, найдётся напёрсток с серебряным напылением, какие уже не делают.

Она погасила лампу, и комната сразу стала чужой, наполненной тенями. Вера лежала в постели и смотрела в потолок, где играл свет от уличного фонаря. И вдруг, в первый раз за долгое время, подумала о Саве не с обидой, а с чем-то другим. С каким-то смутным чувством, похожим на вопрос: «А вдруг он прав? Вдруг я и правда – как музей?»

Но тут же прогнала эту мысль. Утро вечера мудренее.

***

Лавка на Подвальной оказалась именно такой, как о ней говорили: незаметная, с покосившейся вывеской «ЧАСЫ. ПОЧИНКА. ПРОДАЖА» и окнами, заставленными пыльными циферблатами так, что внутрь и не заглянешь. Вера толкнула дверь – колокольчик звякнул жалобно, точно у него самого какой-то механизм ослаб.

Внутри было темно и густо. Густо от запахов: старого дерева, машинного масла, лаванды (наверное, против моли) и ещё чего-то сладковатого, вроде табака или сушёных трав. И время здесь, казалось, текло иначе. Тиканье десятков, а может, и сотен часов накладывалось одно на другое, создавая странную, пульсирующую какофонию, от которой начинало слегка кружиться голова. Одни часы отбивали секунды, другие – четверти, третьи вовсе стояли, но в этом разнобое чувствовался свой, особый ритм.

За прилавком никого не было. Вера кашлянула, потом позвала: «Есть кто?» Тишина в ответ. Она уже хотела повернуться и уйти, как вдруг заметила движение. На высоком, обшарпанном табурете, прямо у кассы, сидел кот.

Огромный, полосатый, с шерстью странного цвета – то ли рыжей, то ли песочной, но с тёмными подпалинами, из-за которых казался почти золотистым в полумраке. И шерсть у него была какая-то мокрая… Кусочками, прядями, будто он только что пролез под струями воды. Кот сидел неподвижно, точно статуэтка, и смотрел на Веру.

У Веры, признаться, ёкнуло. Она не боялась котов, но и не любила. Они были для нее источником шерсти, царапин и непредсказуемости. А этот к тому же смотрел слишком пристально. Смотрел так, будто оценивал: своя или чужая, достойная или пустая. Жёлтые глаза его в полутьме светились слабо, но пристально.

– Кис-кис, – сказала Вера для порядка, больше чтоб разбавить напряжение.

Кот даже ухом не повёл.

– Маркович, ты где там? – раздалось из глубины лавки. – Опять кот твой на дороге сидит, проходу нет!

Из-за тяжёлой портьеры, отделявшей торговый зал от жилой части, вышел старик. Невысокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами так густо, будто кто-то нанёс на пергамент карту старых дорог. Глаза у него были умные, быстрые и почему-то очень усталые. Он глянул на Веру, на кота, усмехнулся:

– А, Ванька. Опять мокрый? Где ж ты воду-то нашёл? В фонтане что ли? Так он же сто лет как не работает.

Ванька медленно перевёл взгляд со старика на Веру и обратно, но с табурета не слез.

– Вам чего, девушка? – спросил старик, протирая очки. – Часы? Или починить что?

– Напёрсток мне нужен, – сказала Вера. – Старый, с серебряным напылением внутри, под палец. Для тонкой работы. У вас есть такой?

– Для кружев? – Старик вдруг оживился. – Вы шьете или может реставрируете?

– Да… То есть – да, реставрирую.

Старик кивнул, будто ответ этот ему о чём-то сказал, и полез куда-то под прилавок, в ящики, зашуршал бумагой. Вера стояла и молча ждала. Кот сидел всё так же неподвижно, но теперь его взгляд был устремлён не на неё, а куда-то в угол, на старый, резной комод красного дерева, стоявший у стены.

– Есть у меня такой, – бормотал старик из-под прилавка. – Должен быть. Давно лежит, никому не нужен. А кому нужен, тот не знает, где искать…

Вера хотела ответить, но вдруг кот спрыгнул. Тяжело, с глухим стуком, приземлился на пол, потянулся, выгнув спину дугой, и неторопливо, вразвалочку, направился к тому самому комоду. Подошёл, сел перед нижним ящиком и начал его царапать. Негромко, но настойчиво – цап-царап, цап-царап.

– Ванька, – строго сказал старик, выныривая из-под прилавка с запылившейся коробочкой в руке. – Брось. Не балуйся.

Но кот даже не обернулся. Продолжал царапать ящик.

Вера смотрела на это с недоумением. Старик вздохнул, поставил коробку на прилавок, подошёл к комоду. Кот тут же отошёл в сторону и снова сел, теперь уже глядя на старика с выражением, которое можно было истолковать только как: «Ну, открывай, чего стоишь?»

– Чудит он у меня, понимаешь ли, – как бы извиняясь, сказал старик, отворяя ящик. – Иногда такое принесёт – диву даёшься. Думаешь, откуда? А он знает. У него нюх на старые вещи. Или чутьё. Называй как хочешь.

Он запустил руку в ящик, полный всякого хлама – старых пружин, гаек, обрывков цепочек, – и пошарил там. Он тут же сосредоточился, нащупал что-то и вытащил. В руках лежал небольшой холщовый свёрток, перевязанный грубой ниткой.

– Вот, – сказал старик почти шёпотом. – А я и забыл, что это здесь лежит. Давно лежит, получается. Ванька принёс. Ещё когда…

Старик не договорил, протянул свёрток Вере. Она взяла с каким-то странным трепетом. Шнурок развязался легко, будто только и ждал. Холст разошёлся, и она увидела кружево.

Это был обрывок. Неровный, выцветший, с одной стороны явно оторванный от чего-то большего. Но узор… Нет, этого не могло быть! Узор был тот самый. Абсолютно точно. Тяжёлые, вьющиеся листья, почти живые, переплетались в сложном ритме. Тот узор, который она видела на фотографии. Который снился ей. Который она искала…

– Откуда у вас это? – выдохнула Вера, чувствуя, как у неё задрожали пальцы. – Это же… Это фата моей прабабушки. Как это возможно? Откуда?..

Старик посмотрел на кота. Ванька сидел, как египетский сфинкс, и жмурился.

– Я же говорю, – тихо ответил старик. – Ванька принёс. Где нашёл – не знаю. Может, на чердаке где, может, в подвале. А может, и не здесь вовсе. Он у меня, кхм, особенный, так сказать…

Вера смотрела на кружево, и глаза её застилало туманом. Год… Год поисков, запросов в архивы, расспросов дальних родственников – и вот оно, здесь, в пыльной непонятной лавке, лежит и ждёт её.

– Сколько? – спросила она, хватая ртом воздух. – Сколько вы за него хотите? Я заплачу любые деньги.

Старик покачал головой.

– Не продаётся, девушка. Оно не моё. Ванька принёс – значит, он и хозяин. А он, – старик кивнул на кота, который теперь демонстративно вылизывал лапу, – он денег не берёт. Сам решает, кому отдать. Раз он вам его показал – значит, всё, оно теперь ваше.

Вера растерялась:

– Но как же… Я не могу просто так взять. Это же ценность.

– Ценность, – усмехнулся старик. – Ценность не в деньгах. Вон у меня часов сколько – тоже ценность. А никому не нужны. Берите. Видно, такова судьба.

Вера сжала свёрток в руках.

– Спасибо, – сказала она, глядя то на старика, то на кота. – Я… я не знаю, как благодарить.

– Благодарите Ванька, – махнул рукой старик. – А как почините, приносите – покажете. Интересно мне, что там дальше будет.

Вера вышла из лавки, прижимая свёрток к груди. У двери она оглянулась. Кот сидел на пороге и смотрел ей вслед. В луче уличного фонаря его мокрая шерсть блестела точно серебряная.