Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 11

— То, что я скажу, должно остаться между нами. Поклянись, Сириус, что ни одна живая душа не узнает об этом от тебя.

Сириус рыкнул раздраженно, но кивнул.

— У Дэмиана дар. Он Видящий. Все, что он видит — сбывается. Правда, будущее можно изменить. Но он не лгал.

— У меня нет истинной пары, Арман! — выдохнул Сириус, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— А человеческой женщины не было? — мягко спросил Арман.

Бестужев зло выплюнул:

— Была. Но она, если и беременна, то не от меня.

— С чего такая уверенность?

— От нее пахло другим. Яркий, чужой запах. Сразу понятно, что...

Арман перебил его, и в его глазах читалось понимание, даже жалость.

— Она была в опасности накануне? Ей кто-то угрожал? Может, ты сам ее напугал?

Сириус вспомнил. Тот вечер. Ее испуганные глаза, ее слова: «Там был Бранд Мори! Он напал на меня!» Он отмахнулся тогда, счел ложью.

— Что ты этим хочешь сказать? — голос Сириуса прозвучал хрипло.

— Когда женщина не имеет обоюдной метки, — Арман провел пальцем по своему рисунку на шее, — ее защищает щенок. Природа защищает человеческих женщин именно так. Щенок, еще в утробе, дает свой запах матери, пытаясь отпугнуть потенциальную опасность. Маскирует ее. Это инстинкт.

Эти слова сработали как разорвавшаяся внутри него бомбы. Все встало на свои места с ужасающей, сокрушительной ясностью. Ее запах... не запах другого самца. Запах их ребенка. Их дочери. Которая пыталась защитить свою мать. От него. От Бранда. Ото всех.

— Но почему я не чувствовал ее?! — вырвалось у него, и в этом крике была агония.

— Чувствовал, — уверенно сказал Арман. — И ты, и твой зверь. Просто нам всем с детства вбивают, что у сильных не может быть слабой пары. Мы сами зашориваем себя. Но сила... она дана не для подавления, Сириус. А для защиты. Для защиты того, что дороже собственной жизни. Они только кажутся слабыми. На самом деле человеческие женщины невероятно сильны. Не телом, а духом.

Сириус не помнил, как метнулся к своей машине. В голове гудел один-единственный набат, заглушающий все: «Она одна. Она боится. Она носит твою дочь».

Он сорвался с места, оставляя позади мирный дом и семью дяди, оставляя свои старые убеждения, свою ярость, свою боль. Оставалось только одно — всепоглощающее, паническое, дикое желание лететь. Лететь к ней. Найти.

Он гнал машину до аэропорта так, будто за ним гнались адские псы, не замечая ничего вокруг. В его помутневшем сознании всплывало ее лицо — не то, искаженное страхом в ту ночь, а другое. С мягкой, застенчивой улыбкой, с глазами, полными доверия, которое он так жестко растоптал.

8. Загадка

— Ломай дверь нахуй.

— Сириус, оттуда несет пиздец. Там точно труп.

Бестужев перевел взгляд, в котором пылал адский огонь, на Леона. Тот стоял с каменным, безэмоциональным лицом, но в его позе читалась та же готовая к взрыву напряженность. Паша, не дожидаясь дальнейших приказов, выхватил у Леона лом и с короткого, мощного размаха всадил его в стык между дверью и косяком, прямо в место, где скрывался замок. Удар был такой силы, что металл с хрустом вошел в дерево почти наполовину. Дверь с жалобным скрипом отскочила внутрь.

Трое оборотней ввалились в квартиру, и воздух, густой и сладковато-прогорклый, ударил им в нос. Картина, открывшаяся их взорам, была ужасающей в своей будничной, констатирующей жестокости.

— Сука, — Сириус выругался сквозь плотно сжатые зубы, и в этом одном слове был весь его гнев, отчаяние и стремительно рушащаяся надежда.

Его информатор был мертв. И явно уже с неделю. С момента той последней, роковой СМС: «Нашел кое-что по твоей Агате. Встречаемся. Важно». Злость за то, что он проигнорировал его, занятый своими душевными терзаниями, сжигала изнутри хуже аконитового дыма. Он оглядел комнату. Следов борьбы практически не было. Человеческие стражи порядка, наверняка, сочли бы это несчастным случаем или тихим уходом из жизни. Но для нюха Сириуса все было ясно, как белый день на снегу.

— Его отравили, — тихо констатировал Паша, присаживаясь на корточки рядом с распухшим, посиневшим телом. — Вонь такая, что тут самому сдохнуть можно от отравления.

Сириус подошел к компьютеру на заваленном бумагами столе, тыкнул пару кнопок. Ничего. Мертвый экран. Он принюхался, его ноздри вздрогнули.

— Сука. Кто бы ни сделал это, он был здесь. Пытался замести следы, залить технику, чтобы та сгорела. Примитивно, но эффективно.

— Сириус, посмотри сюда.

Бестужев повернулся, следуя за взглядом Паши, упершимся в стену. Среди разномастных бумаг и схем висела ничем не примечательная картинка, распечатанная на цветном принтере но в рамке. Камень в разрезе. Красивые, слоистые узоры.

— Это агат, — произнес Паша, снимая рамку со стены. Он ловко вскрыл ее и вынул из-под изображения пожелтевший, истончившийся от времени вырезок из газеты.

Сириус взял его в руки. Бумага пахла пылью, временем и едва уловимым — страхом. Он пробежал глазами по заголовку, и его собранное в маску ярости лицо нахмурилось.

«Страшное известие сегодня с утра потрясло наш город! Стало известно, что судья Громов Мирослав и вся его семья были жестоко убиты в своем доме! Налетчики были грабителями и ради наживы не пожалели даже маленьких детей. Прощание пройдет по адресу...»

Сириус помнил это дело. Убийство судьи Громова. Он был там на прощании вместе с отцом. Все кланы были там. Никто не верил в байку про грабителей. Покойный судья был гигантом, сильным и справедливым, его уважали даже враги. Одаренный.

Говорили, он мог одним словом остановить назревающую войну. Его старший брат, занявший пост, тем временем, даром не обладал вовсе. Но к чему его информатор хранил эту пожелтевшую заметку? Какая связь между убитым судьей и Агатой?

— Нихера не понимаю... — зло прорычал Леон, ломая пальцы. — Блять, вот вечно он все зашифрует, потом сиди, бошку ломай, что он хотел сказать.

— Не было у него времени шифровать, — возразил Паша, указывая на темное, бурое пятно на обратной стороне рамки. — Он знал, что умирает. Рамка в крови. Пора валить. Нас не должны тут видеть. Те, кто его убил, поняли, что он нарыл то, что не должно было всплыть. И убрали его. И скорее всего за домом следят. Нас видеть не должны тут.

Они вышли из квартиры, прикрыв изуродованную дверь. Местные, почуяв неладное, вызовут ментов, те найдут тело. А Бестужев позаботится о всех расходах. Этот человек был верен ему, был частью его сети. И он заплатил за эту верность жизнью.

Сев в машину, все трое достали баллончики с «Призраком» и обработали себя едким спреем. Дышать стало чуть легче, но мысли продолжали душить, тяжелые и безысходные. Ситуация заходила в тупик. Он не мог найти Агату.

Он уже приезжал к ее матери, дверь не открыли. Караулил дом. Свет не появлялся вовсе, словно его и не было. Она могла не приехать из гостей. Он смутно помнил тот разговор Агаты с матерью по телефону. Но куда она уехала и поехала ли к ней Агата после их расставания— данных не было.

Искать открыто теперь, после убийства информатора, было смертельно опасно. Она не появлялась в институте, исчезла из общежития, не брала трубку. Даже Лиза, ее подруга, будто испарилась. Все данные о ней были тщательно изъяты арбитрами из всех баз.

Единственное, что не давало ему окончательно сойти с ума, ее запах. На заднем сиденьи лежала свернутая простыня, которую он нашел в ее бывшей комнате в общаге. Остальные её вещи в пакете поместились. Те, что она оставила там. Он забрал все.

Она была там в ту ночь. После того, как он выгнал ее. На простыне были бурые пятна. Ее кровь. Он ненавидел себя лютой, беспощадной ненавистью. Как он мог так ее швырнуть? Она такая маленькая. Хрупкая. Он представлял, как она упала на осколки, и его собственное нутро сжималось от боли.