Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 26

— Не надо... пожалуйста... не надо… У меня же больше ничего… Ничего от него не осталось…

Только сейчас, глядя на ее искаженное болью лицо и сравнивая его с тем, что было на фото, он начал замечать контраст. Когда-то у его матери были красивые, круглые, румяные щеки. Не было этих вечных темных кругов под глазами, этих искусанных в кровь губ.

Он не видел ее дрожащей, не видел этих глаз, постоянно залитых слезами. Никогда.

Что я творю? — пронеслось в его голове с ослепляющей ясностью. Ведь это она поддержала его, когда он принял клан. Она была единственным человеком, кто всегда был на его стороне. А что он делает сейчас? Терзает ее, добивает, когда она и так сломлена.

Он выдохнул, и вся злость, все бешенство разом схлынули с него, уступая место острой, пронзительной жалости и стыду. Медленно разжал пальцы, бережно расправил смятый уголок фотографии и положил ее в карман брюк. Не стал читать. Она сама расскажет. Он видел, как ее глаза метнулись к этому движению, полные страха, что он уничтожит ее последнюю связь с прошлым.

Но он не стал этого делать. Вместо этого подошел к ней. Она сжалась, как испуганный ребенок, ждущий наказания, закрывая лицо руками.

Но он не ударил ее. Не кричал. Он просто обнял. Обнял так крепко, как будто пытался защитить ее от всего мира, от самой себя, от боли, что разъедала ее изнутри все эти годы.

Она никогда не любила Гиена. Но вынуждена была обманывать того пока Сириус рос. Была вынуждена запихать глубоко внутрь тоску по своему истинному. И лгать. Лгать и изворачиваться.

Как там говорил Громов? Она просила справедливости и защиты. От деда. Деда которого он перестал уважать в миг когда понял. Именно он обрек мать на одиночество. Он проверну эту ложь и заставил её жить с Гиеном.

А его самого он лишил отца… Неужели все было так плохо, что дед пошел на такую жестокость? Собственную кровь на такие мучения…

Он прижал ее голову к своему плечу и начал медленно, ритмично гладить по волосам, по той самой шелковистой гриве, что когда-то, на фотографии, была рассыпана по плечам того темноволосого великана.

— Тихо, мама, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Тихо. Не плачь. Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Она отчаянно покачала головой и захлебываясь произнесла. — Т-ты не… Не примешь…

— Я приму тебя любой. Ты мне сказала, что истинный - подарок богов. Он ведь твой истинный?

Она сжала рубашку у него на груди и подняла голову заглядывая в глаза. Взгляд как омут боли. Озера залитое слезами невысказанной боли. Тоски. Она словно в душу его темную смотрела и пыталась найти подвох. Ложь. Но не было там её. И когда она убедилась в этом тихо произнесла, — Это Мстислав. Мстислав Мори. Твой… Твой отец и мой истинный.

От автора: дорогие девочки! Спасибо вам за ваши комментарии и подарки! Мне безумно приятно видеть, что вам нравится эта история)

18. Знал

— Агатик, детка, я вся извелась! В полицию уже позвонила! Ты почему недоступна была?

Голос в трубке был пронзительным, полным неподдельного ужаса. На фоне слышались гулкие голоса, объявления диктора и шум подъезжающих поездов. Мама была на вокзале. Сердце сжалось от щемящей вины.

— Прости, мам, телефон что-то глючит, — соврала я, сжимая аппарат в потной ладони.

— Ты меня не пугай так! Я сейчас денег на карту переведу, и ты иди купи новый, хороший! Агата, это не шутки ведь! Я думала, с тобой что-то случилось!

— Прости, — тихо проговорила я, чувствуя, как по щекам разливается краска. Мой взгляд упал на Агастуса.

Он сидел напротив, скрестив руки на груди, и с каждым моим произнесенным «мам» его лицо становилось все более мрачным. Я понимала его. Для него эта женщина была чужой, похитительницей, пусть и невольной, которая заняла место моей настоящей матери.

Но для меня… Для меня она была единственным родным человеком все эти годы. Она вырастила меня, любила, заботилась. И было бы чудовищно и неблагодарно просто взять и вычеркнуть ее из сердца.

И я не собиралась этого делать.

Но врать ей дальше я тоже не могла. Ей придется узнать правду. Всю. Более того, ее присутствие, ее свидетельство как бывшего сотрудника органов, могло оказаться решающим на Совете, о котором говорил Агастус.

— Все, я перевела тебе на карточку денег. И на телефон, и на покушать. Сейчас дяде Толе позвоню, он придет, замок на домашней двери вскроет и новый поставит. Жди меня дома.

По ее тону я все поняла. Мама не просто волнуется. Она зла. И дома меня ждет не просто объятие, а серьезная взбучка. Я мысленно уже почувствовала шлепок отлетающим тапком по заднице.

— Мамуль, не стоило! У меня есть деньги!

— Откуда? — ее голос стал подозрительным и жестким. — Ты что… опять? Опять на подработки ходила, да? Я же говорила, не надо! Учись!

Признаться ей сейчас, что я в тайне работала? Значит, добить ее окончательно. Сердце разрывалось на части.

— Нет, что ты! Я экономила… — слабо попыталась я выкрутиться.

— Точно?!

— Точно, мам.

— Ладно… — она не звучала убежденной, но, видимо, решила отложить разбор полетов до личной встречи. — Дуй домой, с вещами. Я сейчас позвоню, и, Агата… жди меня дома. Я завтра буду.

Она отключилась, оставив меня наедине с гудками и давящим чувством вины. Я опустила телефон и посмотрела на Агастуса. Он был уже одет в простые, но качественные вещи, которые привез Сириус. Темные джинсы и свитер. Сидел, все так же скрестив руки, и смотрел на меня выжидающе.

Я тяжело выдохнула.

— Ничего мне не говори. Пойдем.

Подхватила спортивную сумку с заправленной больничной кровати. Эти вещи — и мне, и брату привез вчера Сириус. И как сейчас помню встречу…

Он вошел в палату, огромный и неловкий, словно школьник, пойманный на шалости. Смотрел на меня задумчиво, спрашивал, как я себя чувствую. А его взгляд… его взгляд постоянно скользил к моему животу, задерживаясь на доли секунды дольше, чем нужно. Но он ничего не сказал. Ни слова.

Мне было мучительно интересно — знает ли он о ребенке? Догадывается ли о нашей истинности? Но он хранил гробовое молчание на эту тему.

А я… у меня не нашлось ни смелости, ни, что честнее, желания начинать этот разговор. Мы просидели друг напротив друга минут десять в тяжелом, гнетущем молчании, и ни один из нас так и не решился произнести то, что висело в воздухе.

«Когда тебя выписывают?» — спросил он на прощание. Я не стала врать, сказала — завтра. И на все его последующие, настойчивые попытки убедить меня, что мне не нужно никуда уезжать, что я должна остаться с ним, что он обеспечит мне все, я отвечала одним. Упрямым, категоричным отказом.

И вот сейчас, ранним утром, пока он, скорее всего, еще спал, я вместе с братом решила покинуть больницу. Уйти раньше, чем он придет снова пытаться уломать меня и увезти в свою квартиру, в свой мир, из которого он когда-то меня так жестоко вышвырнул.

Нет. Я поеду домой. К маме. И мне нужно было придумать, как ей все объяснить. Как сказать, что я все вспомнила и у меня есть старший брат, который пока поживет у нас.

Но как только мы вышли из больницы, мое сердце замерло. Прямо перед входом, опираясь бедром на своего черного «монстра», стоял он. Сириус Бестужев, собственной персоной. В руке он держал сигарету, и, увидев меня, его глаза вспыхнули. Он тут же, с одного движения, метко швырнул окурок в урну, будто отрабатывал броски с детства.

Я инстинктивно подхватила брата под руку, стараясь придать себе уверенности, и пошла мимо него, направляясь к остановке общественного транспорта.

— Агата, — его голос прозвучал сзади, властно и спокойно. — Сядь в машину.

— Нет, — бросила я через плечо, не останавливаясь. — Я не просила меня забирать.

— Агата, на улице холодно, — он не повышал тона, но его слова несли в себе железную уверенность. — Сядь в машину.