Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 27

Агастус шел молча, не реагируя ни на меня, ни на Сириуса, его лицо было каменной маской. И тут я услышала за спиной тяжелые, быстрые шаги. Обернулась и тут же уткнулась лицом в грубую ткань пальто.

Его запах — дикий, пряный, с нотками мороза, мяты и чего-то неуловимо своего, волчьего, ударил мне в нос, заполнил легкие, голову.

Это было похоже на рай. Сознание поплыло, в висках застучало, а ноги вдруг стали ватными и подкосились. Я попыталась отступить, оттолкнуть его, но мир закачался. И в следующее мгновение его твердая, уверенная рука обхватила меня за талию, не давая упасть.

— С тобой все в порядке? — его голос донесся до меня словно сквозь толщу воды.

Я не могла ответить. Мне хотелось только одного — глубже вдохнуть. Вдохнуть этот опьяняющий аромат, что плясал в моей крови и заставлял все клетки тела петь от странного, животного удовольствия. Руки сами потянулись к нему, чтобы вцепиться, прижаться ближе, не отпускать.

— Если ты так продолжишь ее держать, она точно не сможет ничего соображать, — спокойно, без эмоций, проговорил Агастус. — Отойди на пару шагов.

Он взял меня за руку и потянул на себя, одновременно придерживая, чтобы я не рухнула на землю. Сириус разжал объятия, и в тот же миг моя голова прояснилась. Словно кто-то выключил дурманящий ароматический генератор. Я, тяжело дыша, уставилась на брата.

— Что… что происходит? — прошептала я, все еще чувствуя дрожь в коленях.

Агастус тяжело вздохнул и раздраженно взъерошил свои длинные черные волосы.

— А происходит то, что твой ребенок изголодался по второму родителю. По его запаху, по его энергии. Твоё тело, твоя сущность требуют воссоединения. Это инстинкт.

Внутри меня все перевернулось и застыло, покрылось толстой коркой льда. Глаза испуганно расширились, а сердце заколотилось где-то в горле, оглушительно гоняя кровь.

Я же не говорила Бестужеву о беременности. И Агастус сейчас… он сейчас просто спалил меня перед ним! Паническая мысль пронеслась вихрем: Он теперь не отвяжется! Никогда!

Я метнула взгляд на Сириуса, ища в его глазах удивление, шок, гнев — что угодно. Но увидела лишь… спокойную, глубокую уверенность. И все пазлы в моей голове с грохотом встали на свои места.

Он знал. Черт подери, он знал!

— Ты… знал? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул.

Он смотрел на меня прямо, не отводя своего алого, пронзительного взгляда. Его лицо было серьезным, а в уголках губ таилась тень какой-то горькой боли.

— Да, — тихо, но абсолютно четко произнес Сириус.

От автора: Завтра выходной)

19. Друг

— Боюсь его брать на руки, — прошептала я, глядя на крупного карапуза, который лежал на больничной постели и в ответ изучал меня своими круглыми, зеленоватыми глазками, полными явного сомнения. Он, видимо, не доверял мне свои далеко не маленькие габариты.

— Не бойся, — слабо улыбнулась Лиза, бледная и осунувшаяся после операции. — Давай, складывай руки, как я учила.

Она сама потянулась к нему, но, едва приподняв, поморщилась от внезапной, острой боли. Я тут же поспешила перехватить малыша. Он был тяжелым, плотным комочком, излучающим удивительное тепло.

Лиза выдохнула, побелев, и, прижимая руку к низу живота, медленно опустилась на край кровати. Бедная... У нее даже пот на висках выступил. Врачи строго-настрого запретили ей поднимать его, приносили лишь несколько раз в день на кормление и сразу забирали, чтобы у нее не было соблазна лишний раз потискать сына.

— Как хорошо, что ты пришла, — прошептала она, переводя дух. — Я переживала, как ты там без меня...

— Все хорошо, — успокоила я ее, укачивая на руках невероятно серьезного младенца.

Я все еще не могла поверить, что этот богатырь — ребенок Лизы. Он был просто огромным. Ее живот, на моей памяти, не был таким большим. А малыш, которого я держала, с его крепким тельцем и осознанным взглядом, мало походил на хрупкого человеческого ребенка возрастом в несколько дней.

— Я тебе принесла все, что врач рекомендовал, и кое-чего вкусненького, — кивнула я на полные пакеты, стоящие на тумбочке. — Уверена, кормят тут отстой.

Она тихо засмеялась, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя, живая Лиза.

— Не нужно было. У меня все есть.

Ага, конечно. Я точно знала, что у нее есть — ровным счетом ничего, кроме самых необходимых вещей для себя и ребенка да немного налички, которую она успела отложить. Больше у нее, скорее всего, не было ничего.

Я потратила почти все деньги, которые у меня были — те, что предназначались для телефона, — и скупила все, что прописал врач. Часть ушла на услуги недорогого барбера, где с Агастуса, наконец, сняли поросль, скрывающую его лицо, и привели в порядок волосы. Осталось немного на продукты, но мне большего и не требовалось.

— Как у тебя с Бестужевым дела? — тихо, почти конспиративно, спросила Лиза, вскрывая бумажный пакет с сушеной вишней в меде.

Я перехватила ребенка, который начал проявлять беспокойство, и, покачивая его, как маленькую лодочку на волнах, пошла к окну.

— Никак. Он извинился и просит переехать к нему.

— М-м-м, — протянула она, разжевывая ягоду. — А ты как считаешь?

— Да никак, если честно. Я думаю, это все из-за беременности. Не беременная я ему навряд ли бы была нужна.

— Как он узнал? — Лиза запила сладость глотком травяного чая и поморщилась.

— Не знаю. Мы столько времени не виделись. Никто не мог ему сказать... Я когда в общагу приехала, Сара была в панике. Говорила, он там ад устроил в институте...

— Может, почувствовал? Я от Бранда слышала, что белые волки отличаются от обычных...

— Если бы почувствовал, то еще в ту ночь, когда выгнал, — горько усмехнулась я.

— Это да, — она ненадолго замолчала, уставившись в окно пустым взглядом.

Неожиданно медвежонок в моих руках замер, повел своим носиком-пуговкой, словно принюхиваясь, и начал тихо хныкать, изворачиваясь в сторону Лизы.

Она встрепенулась и тихо сказала:

— Давай мне его. Проголодался, наверное.

Я бережно передала ей ребенка. На ее руках он почти мгновенно успокоился. Его крошечная ладонь сжала складку ее пижамы на груди, а глазенки уставились на лицо матери с безграничным обожанием и доверием.

Между ними была видимая, почти осязаемая связь. Нерушимая. Он чувствовал малейшие изменения в ее настроении и, как маленький защитник, тут же искал ее, чтобы быть рядом.

— О Бранде... не было никаких новостей? — тихо, глядя на макушку сына, проговорила Лиза.

— Он в больнице. В себя не приходил, — так же тихо ответила я.

Она лишь кивнула, но по тому, как сжались ее пальцы на спинке ребенка, я все поняла.

Если весь груз истинности лежал только на ее плечах, это должно было быть мучительно больно. Чувствовать все одной. Держать на руках малыша с его глазами и чувствовать, как она не нужна его отцу. Быть отвергнутой и непринятой. Вынести от него столько боли и все равно тянуться к нему душой. А если он умрет... она никогда от этого не оправится. Только сын будет держать ее на плаву.

— Тебе что-то еще нужно? — спросила я, прерывая тягостное молчание.

— Нет... Но ты приходи ко мне, как... как время будет. Тут не очень хотят со мной общаться. Я же от оборотня родила. Косятся. Одна мамочка вообще грозится арбитров вызвать, ведь мой ребенок, по ее словам, может покусать ее...

— Она ненормальная, Лиз. Они ведь малыши и в боксах лежат.

— Ей плевать, что он сам ничего не может. Всем плевать... А если и правда заберут у меня и в его клан отдадут... я не переживу этого.

Она сгорбилась, прижимая к груди хнычущего малыша, и в ее позе было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце.

— Не заберут, не переживай, — постаралась звучать уверенно. — У арбитров сейчас более важные проблемы, чем детей отбирать. У них переворот.