Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 8

— Что? — нервно вздохнула я, поднимаясь на локти. — Что-то не так?

Он кивнул, его лицо стало серьезным, даже суровым.

— Вы не пугайтесь, такое бывает, — отстраненно произнес он, протягивая мне салфетки, чтобы вытереть живот.

Я торопливо вытерла гель и прикрыла живот свитером, садясь на стул. Ноги стали ватными. Роман Елизарович тяжело выдохнул.

— Пойдемте.

Мы подошли к его столу. Я села, нервно теребя край свитера. Он постучал ручкой по столешнице, задумчивый, подбирая слова. Каждая секунда молчания была пыткой.

— Агата, — наконец начал он. — Вам нельзя нервничать. И вам категорически запрещены тяжелые физические нагрузки. Никакого подъема тяжестей. Ничего тяжелее двух килограммов.

Я смотрела на него, не понимая.

— Это… это очень плохо скажется на вашем ребенке, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Если вы будете пренебрегать моими советами, то с вероятностью в восемьдесят процентов вы можете его потерять.

Мир померк. Звуки стали доноситься сквозь вату, комната поплыла перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и схватилась рукой за стол, пытаясь найти опору, но все плыло и кружилось.

— Агата… Агата! Черт!

Я услышала его ругань сквозь нарастающий звон в ушах, а потом почувствовала резкий, неприятный запах у носа. Он поднес к моему лицу ватку с нашатырным спиртом. Отшатнувшись, я наконец смогла сделать глубокий вдох. Он протянул мне стакан воды.

— Простите, — сказал он тихо. — Но я не мог вам этого не сказать. Если бы вы были не одна, я бы, может, сказал это вашей второй половинке… Но держать такое в тайне я не могу. Вы очень тяжело трудитесь, я знаю. Таскаете ведра, моете подъезды. И, скорее всего, подрабатываете еще где-то. Вам придется перейти на более легкую работу. Если вы не хотите потерять этого ребенка.

Я замотала головой, чувствуя, как предательские слезы, горячие и соленые, наконец прорываются и текут по щекам.

— Я не хочу его потерять, — выдавила я, задыхаясь от рыданий. — Не хочу…

Он погладил меня по руке, и его прикосновение было неожиданно утешительным.

— Вы не потеряете. Я буду вам помогать. Может быть… может, вы все-таки поговорите с отцом малыша?

Я снова, уже яростнее, замотала головой.

— Нет. Он убьет меня, если узнает.

— Не убьет, Агата. Попробуйте…

— Нет! — мой голос сорвался на крик, полный животного страха. — Он монстр! Он дикий зверь! Он не поверит, что этот ребенок его! Он убьет нас обоих!

Я боялась. Боялась до дрожи в коленях, до тошноты. Бестужев в ярости был непредсказуем и жесток. Я видела это в его глазах в ту ночь. Он был способен на все.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал врач. — Тогда… может, позвоните маме? Родным?

Я кивнула, вытирая лицо.

— Да. Я позвоню маме.

— Агата, вы можете приходить ко мне. Я буду принимать вас бесплатно. И вам нужно купить витамины. Сможете?

Я кивнула, чувствуя, как по телу разливается тяжелая, свинцовая усталость.

— Да, смогу. Если есть у вас возможность… не могли бы вы порекомендовать самые… — я запнулась, — самые простые.

Он тихо вздохнул.

— Да, конечно.

Он взял листок и начал выписывать список. Строчки мелькали у меня перед глазами, но я почти не видела их. В голове крутилась только одна мысль: нужно срочно продать ноутбук. А для этого — вернуться в общагу. Возвращаться туда, где все напоминало о прежней жизни, о Мире, о институте… Не хотелось. Но видимо, придется.

И тогда, глядя на этот список витаминов, на серьезное лицо врача, на свое отражение в оконном стекле. Испуганное, бледное, с заплаканными глазами, я приняла еще одно решение. Тяжелое, окончательное, переворачивающее всю мою жизнь.

Я отчисляюсь.

Не смогу я доучиться. Не смогу таскать эти ведра, бегать на пары, прятаться и выживать. Ради этой маленькой «фасолинки» на экране, ради шанса услышать однажды ее крик, ее смех… ради этого я должна была пожертвовать всем. Даже последним клочком своего будущего, который когда-то так старательно выстраивала.

Будущего, в котором больше не было места для прошлой меня...

6. Дежавю

Сколько бы мы мысленно ни готовились к этому моменту, реальность всегда настигает внезапно, обрушиваясь сокрушительной лавиной паники. Роды Лизы начались ночью. Глубокой, темной, безлунной ночью, когда город замерзает в самом крепком сне.

Она разбудила меня, и ее голос был не своим. Тонким, сбитым, полным недоумения и ужаса. Она говорила так тихо словно боялась разбудить кого то.

— Агата… Воды… Отошли…

Я вскочила с кресла, и на секунду меня поглотила слепая, животная паника. Что делать? Куда бежать? Но тут же, глядя на ее побелевшее, искаженное судорогой лицо, я взяла себя в руки. Внутри что-то щелкнуло, включился холодный, четкий режим действия. Вызов такси. Сумки. Одежда.

Я помогла ей надеть длинное вязаное платье, теплое и бесформенное, и, подхватив на удивление легкие сумки, мы, как две призрачные фигуры, спустились в спящий двор. Такси приехало быстро, и водитель, бросив один взгляд на Лизу, сжавшуюся на заднем сиденье, погнал к больнице с такой скоростью, будто от этого зависела судьба мира.

В приемном отделении ее забрали мгновенно. Врачи, акушерки — все закрутилось, засуетилось вокруг нее, и вот я уже осталась одна в пустом, ярко освещенном коридоре, сжимая в потных ладонях папку с ее документами.

Мне выдали кучу бланков, и я, сгорая изнутри от страха, пыталась разборчиво писать, отвечая на стандартные вопросы. Имя, возраст, адрес… Каждая буква давалась с трудом.

Медсестра, женщина в возрасте с усталыми, но добрыми глазами, сжалилась надо мной.

— Сидишь тут одетая кое-как, на-ка плед. А то замерзнешь совсем, — она принесла и протянула мне большое, потертое, но чистое верблюжье одеяло. У меня в детстве было такое же. Ужас как кололось и я постоянно психовала из-за этого… Сейчас я бы была не против вернутся в то время. Тогда казалось, что насмешки одноклассников крах всего мира и огромное горе. Но нет. Горе это когда вот так, как сейчас. Все остальное кажется незначительным и мелким.

Укуталась и только тогда я с ужасом осознала, что на мне только тонкая футболка, домашние лосины и легкая кофта на молнии. В панике я схватила первое, что было наброшено на стул. Даже не подумала нормально одеться. Я укуталась в одеяло, и его грубая шерсть хоть как-то согрела леденящий холод, шедший изнутри.

Я осталась ждать. Устроилась на жесткой пластиковой скамье в пустом коридоре. Тишина была оглушительной. Лишь изредка ее нарушали шаркающие шаги других беременных, бредущих в туалет и обратно. Одна ворчала сквозь сон:

— Опять этот туалет закрыт! С третьего на первый тащись, будто нам и так легко… а второй вечно эти токсикозницы занимают…

А я сидела и ждала. Верила. Впивалась взглядом в дверь в конце коридора, за которой исчезла Лиза. Надеялась изо всех сил. Но на этаже стояла лишь гробовая тишина, и единственной, кто ее нарушал, была я со своими тяжелыми мыслями.

Мори… Где этот ублюдок сейчас? Где он, когда та, кого он использовал, рожает его ребенка? Где он, когда его крошка появляется на свет? Там же, где будет Бестужев, когда придет мой черед изнывать в родовых муках.

Плевать на них. Плевать на всех этих чудовищ, которые используют, ломают и бросают.

Когда за окном зазвучали первые, робкие птицы, а стекло окрасилось в бледно-розовые тона рассвета, дверь в родблок наконец открылась. Оттуда вышел усталый врач в зеленом халате. Он снял шапочку, провел рукой по лицу и тяжело выдохнул, встретившись со мным взглядом.