Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 22

Стойбище жило своей жизнью. Женщины у котла, мужчины у шалашей, дети, бегающие между хижин. Я обошёл их стороной, направляясь к тому месту, где в прошлый раз видел старика. У костра его не было.

Я подошёл к женщине, помешивающей варево. Она даже головы не подняла. Я тронул её за плечо, — никакой реакции. Тогда я просто пошёл вдоль шалашей, заглядывая внутрь.

В первых трёх было пусто или сидели молодые дикари, тупо глядящие в стену. В четвёртой — женщина с ребёнком, оба неподвижные, как куклы.

Я уже начал терять надежду, когда добрался до самой маленькой хижины, стоявшей на отшибе, почти у самой свалки. Заглянул внутрь.

Там сидел он.

Старик. Маленький, высохший, сморщенный, как печёное яблоко. На нём была та же лоскутная накидка, и на груди, на грязной верёвке, болталась медаль «За отвагу» Он сидел на корточках, держал в руках деревянную миску и медленно, с каким-то отсутствующим видом, «ел» из неё ложкой. В миске была вода — обычная, мутноватая, какую они все здесь «едят».

Я шагнул внутрь. Старик не поднял головы. Присев напротив, на корточки, я оказался с ним лицом к лицу. Метр, не больше. Он продолжал жевать пустоту, глядя сквозь меня.

— Здравствуй, дед, — сказал я тихо.

Никакой реакции.

Я вытащил из рюкзака коробку с орденами, открыл, положил перед ним на землю. Старик замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он медленно, очень медленно, опустил взгляд на коробку.

Секунда. Другая. Третья.

Потом он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за всё время общения с дикарями я увидел не пустоту. Там было что-то другое. Тревога? Узнавание? Я не мог понять. Но это длилось лишь мгновение.

Он снова уставился в коробку, протянул сухую, узловатую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцем «Красной Звезды». Погладил эмаль. Потом снова перевёл взгляд на меня.

И вдруг его губы шевельнулись. Он попытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, щелчок, ещё один. Он говорил так же как и все они, но я видел что он пытается сказать что-то на «человеческом».

— Ты… — выдавил он наконец. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты… живой?

Я вздрогнул. Он говорил на русском.

— Да, — сказал я. — Живой.

Дед уставился на меня как на приведение. Челюсть его отвисла, глаза, до этого пустые, вдруг наполнились чем-то похожим на изумление. Он закашлялся — сухо, надсадно, схватился за горло, защёлкал, пытаясь прочистить голосовые связки. Я уже хотел протянуть ему воду, но он справился сам. Прокашлялся ещё раз, шумно выдохнул и вдруг выдал:

— Выпить есть?

Я опешил. Из всех вопросов, которые я ожидал услышать от первого заговорившего дикаря, этот был где-то в самом низу списка.

— Что? — переспросил я, думая, что ослышался.

Дед покряхтел, пошевелил челюстью, будто разминая замёрзшие мышцы, и несмело, но вполне отчётливо щёлкнул себя пальцем по горлу. Жест, понятный во всех мирах и во все времена. Жест, приглашающий выпить.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Минуту назад он был таким же пустым, как все остальные дикари, — ел воду, смотрел в стену, не реагировал на внешние раздражители. А теперь — просит водку человеческим голосом.

Я кивнул, вскочил и рысцой побежал к автобусу.

Русский язык. Жест. Осмысленный взгляд. Это был не просто дикарь — это был человек. Когда-то. Может, такой же, как я, занесённый сюда, в этот болотный ад, и постепенно потерявший себя. А может, один из первых, кто попал сюда много лет назад и выжил, но превратился в это.

Я влетел в автобус, лихорадочно оглядывая запасы. Водка. Где водка?

Вспомнил — в углу, за рюкзаками, стояли две бутылки «Русского стандарта». Те что из «Пятёрочки». Я схватил обе, прижал к груди. Подумав, прихватил из набора пластиковые стаканчики, ложки, вилки, тарелки — всё в рюкзак, на всякий случай. Потом выгреб из запасов паёк — банку тушёнки, галеты, шоколадку. Задержался на мгновение, и добавил еще пачку Мальборо.

Бегом обратно, перепрыгивая через лужи жижи, огибая горы покрышек. В голове стучала одна мысль: только бы он не передумал, только бы не ушёл обратно в свой транс, только бы дождался.

Запыхавшись, я влетел в хижину.

Дед сидел на том же месте. Он даже не шевельнулся, только перевёл взгляд с пустоты на меня, потом на бутылки в моих руках. И на его лице мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку.

Я опустился на корточки напротив, поставил между нами бутылки и припасы. Дед смотрел на них с таким выражением, будто ему явилось чудо. Может, так оно и было — для существа, которое годы «ело» одну только солоноватую воду из котла, настоящая еда и магазинная водка должны были казаться чем-то запредельным.

Разложив тарелки — пластиковые, из набора, — я открыл консервы ножом, вывалил тушёнку в одну миску, галеты насыпал в другую. Шоколад наломал кусками. Дед следил за каждым моим движением, не отрывая глаз. Руки его мелко дрожали — то ли от нетерпения, то ли от слабости.

Я открутил пробку с первой бутылки, разлил водку по стаканчикам. По пятьдесят грамм, не больше.

— Ну, — сказал я, поднимая свой. — Давай.

Дед схватил стаканчик трясущимися пальцами, поднёс ко рту, понюхал и зажмурился с таким блаженством, будто вдохнул аромат рая. Потом опрокинул в рот одним движением. Выдохнул, закашлялся, схватился за грудь, но глаза его сияли.

— Хорошо-то как… — прохрипел он. — Господи, хорошо…

Я тоже выпил. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Я протянул деду ложку, ткнул в миску с тушёнкой.

— Ешь. Закусывай.

Он не заставил себя упрашивать. Ложка ходила в его руке с неожиданной сноровкой — видно, навык не до конца утратился. Он ел жадно, торопливо, облизывая ложку после каждого куска. Я пододвинул галеты, шоколад — всё шло в ход.

— Вкусно? — спросил я, когда он немного угомонился.

— Вкусно, — выдохнул он. — Словно домой вернулся.

Я разлил по второй.

На этот раз пили медленнее. Дед закусывал шоколадом, кивал, довольно жмурился. Водка делала своё дело — он расслаблялся, движения становились плавнее, взгляд осмысленнее. Я не торопил, не задавал вопросов. Пусть войдёт в колею, пусть привыкнет к тому, что он снова человек, а не часть этого болотного пейзажа.

После третьей дед совсем разомлел. Он откинулся к стене хижины, прикрыл глаза, и на губах его блуждала блаженная улыбка. Я достал сигареты, закурил сам, протянул пачку ему. Он открыл глаза, посмотрел на сигарету, как на диво, взял, понюхал, прикурил от моей зажигалки. Затянулся, закашлялся, но не выбросил. Сидел, курил, щурился от дыма.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Словно и не было ничего. Словно сейчас проснусь в своей постели, а жинка моя, будет блинчики печь.

Я молчал, ждал.

Он выпустил дым, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И вдруг спросил:

— Василий?

Я замер. В голове словно петарда взорвалась.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

Он повторил, уже увереннее:

— Тебя ж Василием звать? Я не ошибся?

— А ты… — я запнулся. — А ты откуда знаешь?

Дед усмехнулся, налил себе ещё половину стаканчика — рука уже не дрожала. Выпил, закусил галетой, откинулся назад.

— Я ж свой, Вася. С третьей улицы, Семенов Пашка, не помнишь разве?

Я сидел, открыв рот. Мысли путались, прыгали.

— Погоди, — сказал я. — Пашка? С третьей? Это как?

— Да вот так, — ответил он. — Не смотри что я старый такой, в Болоте время по другому течет, по своему. У вас там год, а тут все пять, может и больше.

— Но как ты здесь оказался? — продолжал недоумевать я.

— Обычно. Тогда, в самом начале, периметр мы проверяли. И вдруг видим — рябь в воздухе. Ну, как марево от костра. Машину остановили — «буханка» у нас была — и пошли глянуть. Первым полез Гришка, прошёл, как сквозь стену. Мы стоим, глазами хлопаем. Потом второй — за ним. Третий. Я последним был. Шагнул — и вот он я. А портал за мной закрылся.

Я слушал и не верил. Тот день я помнил хорошо. Пропала связь с патрульной группой. Мы тогда всей толпой выдвинулись на поиски, облазили всё вокруг. Нашли только «буханку» — пустую, стоящую в лесу. Ни следов, ни крови, ничего. В то время загадок было много, мы ещё не понимали, что происходит. Подумали, может, ушли куда, или сожрали их, или еще что. Вскоре и забыли — другие заботы появились.