Комната с привидениями - Диккенс Чарльз - Страница 105

Когда впервые заговорили о том, что в спальне невесты живет призрак, я сразу понял, что эта мука не закончится, покуда я не расскажу свою историю двум живым людям сразу. Год за годом я ждал, когда же в спальне невесты поселятся одновременно два человека. Я узнал (пути, какими было получено сие знание, мне неведомы), что если два живых бодрствующих человека окажутся в комнате невесты в час утра, то увидят в этом кресле меня.

Наконец слухи о том, что в этой комнате творится нечто сверхъестественное, дошли до двух друзей, и они в поисках приключений явились сюда. Едва я успел ровно в полночь материализоваться на каминной полке (я появляюсь там, будто рождаясь от удара молнии), как услышал на лестнице их шаги. И вот они уже входят в комнату. Один лысый, бойкий, в расцвете сил — лет сорока пяти, — другой на дюжину лет моложе. С собой у них была корзинка с провизией и бутылки. Их сопровождала молодая женщина, которая несла растопку и уголь для камина. Когда пламя весело заплясало, лысый бойкий господин проводил служанку до балкончика на лестнице — убедиться, что она благополучно спустилась, — и возвратился в комнату, радостно потирая ладони.

Он запер дверь, осмотрел покои, выложил содержимое корзины на стол у камина — ничуть не замечая меня, сидевшего на каминной полке прямо у него перед носом, — налил себе вина, стал есть и пить. Тем же занялся и его спутник, который держался не менее весело и уверенно, чем лысый, хотя именно лысый был у них за главного. Отужинав, они положили на стол пистолеты, повернулись к огню и закурили трубки иностранного производства.

Друзья вместе путешествовали, много времени проводили вместе, и общих тем для разговора у них было предостаточно. Посреди оживленной беседы, сопровождаемой взрывами веселого смеха, молодой человек отметил, что старший всегда охотно отправляется на поиски приключений — включая это.

— Это не вполне так, Дик, — ответил тот. — Кое-чего боюсь и я: самого себя.

Собеседник его несколько приуныл, но все же осведомился:

— В каком смысле? Почему?

— Взять хоть сегодняшнюю вылазку, — отозвался старший. — Нам предстоит развенчать миф о привидении. Ха! Да будь я здесь один, страшно подумать, какие злые шутки принялось бы играть со мной мое собственное воображение и чем бы все это закончилось. Однако в компании доброго друга — особенно Дика — я готов бросить вызов хоть всем привидениям Вселенной!

— О, я и помыслить не мог, что играю столь важную роль в происходящем, — сказал младший.

Он начинал потихоньку клевать носом — до часу оставалось несколько минут, — и тут совсем задремал.

— Не спи, Дик! — радостно воскликнул старший. — Самое страшное всегда происходит в первые часы после полуночи!

Младший держался изо всех сил, но сон оказался сильнее.

— Дик! — подбадривал его старший. — Мы должны бодрствовать!

— Не могу, — заплетающимся языком пробормотал тот. — Не знаю, что за странная напасть на меня нашла, но я… не могу.

Спутник поглядел на него с неописуемым ужасом, да и меня охватил ужас: вот-вот пробил бы час, и я понял, что второй гость уже поддается моим чарам, ибо в этом заключалось мое проклятие: я должен был его усыпить.

— Вставай и ходи по комнате, Дик! — закричал старший.

Напрасно он обошел стол и стул младшего, напрасно тряс его за плечи. Пробил час, и я явился старшему. Он завороженно взирал на меня.

Я вынужден был рассказать свою историю ему одному, заведомо зная, что это бесполезно. В глазах одного человека я был ужасным фантомом, ни с того ни с сего решившим исповедаться. Подозреваю, так будет всегда. Один из друзей всегда будет засыпать и ни увидит меня, ни услышит, и душа моя не упокоится. Я буду до скончания века беседовать с одним-единственным слушателем, что лишено всякого смысла. Горе! Горе мне! Горе!

Когда старики принялись заламывать руки, мистеру Гудчайлду внезапно пришло в голову, что он находится в поистине страшном положении: по сути, наедине с призраком, — а странная неподвижность Томаса Айдла объясняется тем, что ровно в час пополуночи его усыпили. Придя в неописуемый ужас от собственного открытия, он принял отчаянную попытку вырваться из огненных силков: схватил их руками, растянул и порвал. Освободившись таким образом из сверхъестественного плена, он подхватил мистера Айдла на руки и потащил вниз.

— Что это ты задумал, Фрэнсис? — вопросил очнувшийся Айдл. — Моя спальня не там! И зачем, черт побери, ты меня несешь? Я уже могу ходить сам, с тростью! Не надо меня таскать. Отпусти, тебе говорят!

Мистер Гудчайлд опустил его на пол в старинном коридоре и в ужасе осмотрелся.

— Что ты творишь? Вздумал героически спасти представителя собственного пола от неведомой опасности? Или погибнуть спасая? — вопросил мистер Айдл, до крайности раздраженный происходящим.

— Один старик! — смятенно прокричал мистер Гудчайлд. — Нет, два старика!

Мистер Айдл не соблаговолил ответить, лишь пробурчал себе под нос, ковыляя обратно по лестнице и цепляясь за широкие перила:

— Скорее уж старуха, если ты обо мне.

— Смею тебя заверить, Том, — затараторил мистер Гудчайлд, ухватив друга под руку и помогая подняться, — пока ты спал…

— Ну нет, дудки! — воскликнул Айдл. — Я и глаз не сомкнул!

Тема позорного отхода ко сну за пределами кровати — что в принципе иногда случается со всеми представителями рода людского — оказалась для мистера Айдла настолько болезненной, что он отпирался до последнего. Мистер Гудчайлд с неменьшим негодованием пресекал любые попытки вменить ему в вину аналогичное преступление, что серьезно осложнило — и, в конце концов, сделало невозможным — решение вопроса об одном и двух стариках. Мистер Айдл считал, что такую шутку сыграл с его другом свадебный пирог и, конечно, фрагменты увиденного и испытанного за день. Мистер Гудчайлд возразил, что это невозможно, поскольку он не спал, и какое право мистер Айдл имеет так говорить, если сам дрых как сурок? Мистер Айдл ответил, что и не думал засыпать — и не заснул, — а вот мистер Гудчайлд частенько, если не сказать почти всегда, клюет носом. В конце концов друзья, оба в несколько растрепанных чувствах, разошлись по комнатам. Перед расставанием мистер Гудчайлд заявил, что в этой вполне настоящей, доступной осязанию гостиной этого вполне настоящего, доступного осязанию старого отеля (или мистер Айдл уже отрицает и его существование?) он пережил и испытал все, о чем говорил, и намеревается изложить это на бумаге (до конца коего изложения осталась буквально пара строк), а впоследствии напечатать каждое слово. Мистер Айдл ответил: «Изволь!» — и мистер Гудчайлд изволил, и теперь дело наконец сделано.

Приключение торгового агента[43]

Одним зимним вечером, часов в пять, когда только-только начало смеркаться, на дороге, что тянется по песчаным холмам Мальборо в направлении к Бристолю, можно было увидеть человека в двуколке, понукавшего усталую лошадь. Я говорю «можно было увидеть», и не сомневаюсь, что его и увидали бы, случись здесь проходить кому-нибудь, кто не слеп, но погода была такая скверная, сырая и холодная, что на дороге не было ничего, кроме воды, видно, и путник, одинокий и порядком приунывший, медленно двигался вперед по самой середине, чтобы не заблудиться. Если бы какой-нибудь торговый агент тех времен заметил маленькую ненадежную двуколку с кузовом цвета глины и красными колесами, а также норовистую гнедую рысистую кобылу, которая, казалось, происходила от лошади мясника и пони двухпенсового почтальона, то сразу узнал бы в этом путнике не кого-нибудь, а Тома Смарта из крупной фирмы «Билсон и Сдам», Кейтетон-стрит, Сити. Но так как ни один торговый агент его не видел, никто ничего об этом и не знал; и вот Том Смарт, его цвета глины двуколка с красными колесами и норовистая кобыла еле двигались вместе вперед, храня про себя свою тайну, и никому никакой прибыли от этого не было.

Даже на нашей скучной планете немало мест куда лучше, чем холмы Мальборо в ветреную погоду. А если вы сюда еще прибавите пасмурный зимний вечер, грязную мокрую дорогу и проливной дождь да еще испытаете их действие на собственной персоне, то оцените глубокий смысл этого замечания. Ветер дул не в лицо и не в спину — хотя и это не особенно приятно, а как раз поперек дороги, так что дождь лил струями, косыми, как линейки, которые проводят в школьных тетрадках, чтобы мальчики хорошо писали косым почерком. На секунду ветер стихал, и путник начинал обольщаться надеждой, что ураган, истощив запас ярости, прилег на отдых, как вдруг «у-у-у!» — вдали раздавался вой и свист, и ветер мчался над вершинами холмов, рыскал по равнине и, напрягая все силы по мере своего приближения, в бурном порыве обрушивался на лошадь и человека, забивал им в уши острые струи дождя и пронизывал до костей своим холодным сырым дыханием. Покинув их, он уносился дальше с оглушительным ревом, словно высмеивая их слабость и упиваясь сознанием своей силы и могущества.