Комната с привидениями - Диккенс Чарльз - Страница 106

Гнедая кобыла с поникшими ушами едва передвигала копыта по воде и грязи, изредка потряхивая головой, точно возмущалась этим неджентльменским поведением стихий, однако не замедляла шага, пока порыв ветра, своим бешенством превосходивший все прежние атаки, не заставил ее вдруг остановиться и твердо упереться всеми четырьмя ногами в землю, чтобы ее не сдуло ветром. Великое счастье для Тома Смарта, что именно это ей пришло в голову, ибо кобыла была такой тощей, двуколка такой легкой, а сам он таким худым, что, если бы ветер ее сдул, им всем вместе неизбежно пришлось бы катиться и катиться, пока не достигнут края земли или ветер не стихнет; и в том и в другом случае весьма вероятно, что и кобыла, и двуколка цвета глины с красными колесами, и сам Том Смарт оказались бы в дальнейшем непригодными к работе.

— Черт бы побрал мои штрипки и баки! — пробормотал Том Смарт, у которого была прескверная привычка ругаться. — Черт бы их побрал, если кому-нибудь эта погода приятна, черт бы ее поддувал!

Вероятно, вы спросите, почему Том Смарт, которого и так уже чуть было не сдуло, изъявил желание еще раз подвергнуться той же процедуре. На это я ответить не могу: знаю только, что так выразился Том Смарт — по крайней мере, дяде моему он всегда рассказывал, что выразился точь-в-точь так, — стало быть, так оно есть.

— Черт бы ее поддувал! — сказал Том Смарт, и кобыла заржала, как будто была того же мнения, а Том, поглаживая кнутом ее шею, поторопил:

— Бодрей, старушка! А то мы далеко не уедем в такую погодку. Только бы нам до какого-нибудь жилья добраться, там мы и остановимся. И чем быстрее ты пойдешь, тем скорее это кончится. Ну-ну, старушка, двай-ка… поживей!

Умела ли норовистая кобыла, хорошо знавшая голос Тома, угадывать мысли по интонации, или убедилась, что стоять на месте холоднее, чем двигаться, на это я, конечно, не могу ответить, но вот что мне известно доподлинно: не успел Том выговорить последнее слово, как она навострила уши и понеслась с такой скоростью помчав двуколку цвета глины с таким грохотом, что казалось, красные спицы колес все до единой того и гляди разлетятся по траве, покрывавшей холмы Мальборо. Даже Том — уж на что был кучер! — не мог ее остановить или придержать, пока она по собственному желанию не остановилась перед постоялым двором справа от дороги на расстоянии около четверти мили от того места, где кончаются холмы.

Том бросил вожжи конюху, сунул кнут в козлы и быстро окинул взглядом светившиеся верхние окна. Это был странного вида старый дом, сложенный из какого-то камня, с перекрещивавшимися балками, с выступавшими фронтонами над окнами, с низкой дверью под темным навесом и с двумя крутыми ступенями, что вели вниз, вместо той полудюжины низких ступенек, которые в более современных домах ведут вверх. Впрочем, дом выглядел вполне уютным: в окно буфетной был виден яркий приветливый свет, блестящая полоса которого пересекала дорогу и освещала даже живую изгородь по другую сторону ее; в окне напротив виднелся красный мерцающий свет, который то угасал, то вспыхивал ярко, пробираясь сквозь спущенные занавески и свидетельствуя о том, что в камине пылает огонь. От глаз опытного путешественника не ускользнули эти мелочи, и Том выскочил из двуколки с быстротой, на какую только были способны его окоченевшие ноги, вошел в дом, и пяти минут не прошло, как уже расположился в комнате напротив буфетной — в той самой, где воображение чуть раньше нарисовало ему пылающий камин, — перед подлинным, осязаемым буйным огнем, в который был брошен чуть ли не бушель угля и такое количество хвороста, что его хватило бы на несколько приличных кустов крыжовника, — хвороста, нагроможденного чуть ли не до каминной трубы, где огонь гудел и трещал так, что от одних звуков должно было согреться сердце у всякого разумного человека.

Было очень уютно, но это еще не все: кокетливо одетая девушка с блестящими глазками и изящными ножками покрывала стол очень чистой белой скатертью. А так как Том сидел, положив ноги на каминную решетку, спиной к открытой двери, в зеркале над камином видел чарующую перспективу буфетной, где в самом соблазнительном и аппетитном порядке стояли на полках ряды зеленых бутылок с золотыми ярлыками, банок с пикулями и вареньем, сыров, вареных окороков и ростбифов. Но и это еще не все: в буфетной за самым изящным столиком, придвинутым к самому яркому камельку, пила чай полная красивая вдовушка лет сорока восьми, с лицом таким же уютным, как буфетная, — несомненно, хозяйка заведения и верховная правительница всех этих приятных владений. И только темное пятно портило очаровательную картину: этим пятном был мужчина, очень рослый, в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами, с черными баками и черными волнистыми волосами. Мужчина распивал чай вместе с вдовой и, как всякий мало-мальски проницательный наблюдатель мог догадаться, довольно успешно склонял вдову перестать быть вдовою и даровать ему право усесться в буфетной на весь остаток его земного бытия.

Том Смарт отнюдь не отличался раздражительным или завистливым нравом, но, бог весть почему, этот рослый мужчина в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами взбудоражил тот небольшой запас желчи, какой входил в его состав, и привел Тома Смарта в крайнее негодование, в особенности когда он со своего места перед зеркалом время от времени замечал, что между рослым мужчиной и вдовой совершается обмен фамильярными любезностями, позволявшими предполагать, что расположение вдовы к нему отличается такими же размерами, как и его рост. Том любил горячий пунш — я даже могу сказать, что он очень любил горячий пунш, — и вот, позаботившись о том, чтобы норовистая кобыла получила хороший корм и стойло, и оказав честь превосходному маленькому обеду, который вдова подала ему собственноручно, Том потребовал стакан пунша для пробы. Ну а если и существовало что-нибудь во всей области кулинарного искусства, что вдова умела приготовлять лучше всего прочего, то это был именно названный напиток. Первый стакан так пришелся по вкусу Тому Смарту, что, не теряя времени, он потребовал второй. Горячий пунш — приятный напиток, джентльмены, весьма приятный напиток при любых обстоятельствах, а в этой уютной старой гостиной, перед огнем, гудевшим в камине, когда ветер снаружи дул с такой силой, что трещали балки старого дома, Том Смарт нашел его поистине восхитительным. Он потребовал еще стакан, а затем еще… — Кто его знает: не потребовал ли он после этого еще один, — но чем больше пил горячего пунша, тем больше думал о рослом мужчине.

«Черт бы его побрал, этого нахала! — сказал самому себе Том. — Что ему тут делать, в этой уютной буфетной? Ну и подлая же у него рожа! Будь у вдовы больше вкуса, она могла бы подцепить кого-нибудь получше.»

Тут Том перевел глаза от зеркального стекла над камином к стеклянному стакану на столе. А так как он тем временем расчувствовался, то осушил и четвертый стакан пунша и потребовал пятый.

Том Смарт тяготел к тому, чтобы быть на виду. Давненько уже мечтал он расположиться за своей собственной стойкой, в зеленом сюртуке, коротких полосатых штанах и сапогах с отворотами. У него была большая склонность председательствовать за веселым обедом, и он часто думал о том, как отличился бы он за разговором в своем собственном трактире и какой блестящий пример мог бы подать своим клиентам по части выпивки. Все эти мысли проносились в голове Тома, когда он сидел у гудящего камина, попивая горячий пунш, и он почувствовал весьма справедливое и уместное негодование по поводу того, что у рослого мужчины все шансы завладеть таким прекрасным заведением, тогда как он, Том Смарт, был так далек от этого. Наконец, рассмотрев за двумя последними стаканами вопрос, нет ли у него полного основания затеять ссору с рослым мужчиной, ухитрившимся снискать расположение полной красивой вдовы, Том Смарт пришел к приятному заключению, что он несчастный, всеми обиженный человек и лучше всего ему лечь спать.

Кокетливая девушка повела Тома наверх по широкой старинной лестнице, по пути заслоняя рукой свечу от сквозного ветра, который мог бы, и не задувая свечи, найти себе место для прогулок в этом старом доме, где можно было заблудиться. Но он все-таки не задул, и этим воспользовались враги Тома, утверждая, будто свечу задул не ветер, а Том, и будто, когда он делал вид, что хочет ее зажечь, он на самом деле целовал девушку. Как бы то ни было, новый свет был возжен, Тома препроводили по лабиринту комнат и коридоров в помещение, приготовленное для его особы, и девушка, пожелав ему спокойной ночи, удалилась.