Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 34

— Чеслава! — ее окликнул самый младший их в отряде — Тверд. Посвящение из отроков в кмети он выдержал лишь зиму назад.

Воительница обернулась и успела вскинуть меч, отбиваясь от метко пущенного в нее ножа. Тот, чиркнув по лезвию, отлетел в сторону и упал острием в песок, а вот Тверду, отвлекшегося от своего противника, чтобы предупредить Чеславу, пришлось несладко. Его повалили на землю, и он, изворачиваясь, принялся кататься туда-сюда, не позволяя себя убить.

Чеслава бросилась к нему, двое ее противников — следом. Кто-то попытался пробраться к ней сбоку, но был отброшен ладожским воином. С разбегу воительница врезалась в возвышавшегося над Твердом мужчину и утянула его с собой на землю, они повалились и покатились в сторону, молотя друг друга кулаками.

— Норманны! — рявкнул знакомый голос где-то поблизости.

Чеслава, у которой из носа шла кровь, а под единственным глазом наливалась отметина от удара, напрягла все жилы, чтобы скинуть с себя здоровенного мужика. Но она не напрасно носила за князем Мстиславом меч вот уже почти восемнадцать зим. Зарычав не хуже медведицы, она отбросила соперника в сторону и взвилась на ноги, устремив взгляд к горизонту.

Драккары замерли, покачиваясь на волнах, и из них один за другим прямо в воду выпрыгивали северные дикари. И в легком доспехе встречали волны грудью и пробирались к берегу. Конунг Харальд, за которого вышла ладожская княжна Яромира, рассказывал, что на его далекой родине сызмальства учат этому.

— К лесу! — сплюнув кровь, закричала Чеслава.

Ей не нужно было даже считать, чтобы понять, что эту битву они не выиграют. Наместнику Велемиру хватило людей, чтобы сделать главное: задержать их отряд до того, как подоспеет подмога.

Стряхнув чужую руку, вздумавшую схватить ее за плечо, воительница отмахнулась мечом, и ей под ноги на землю упала отрубленная ладонь. Раздался крик — лишь один из множества, что возносились над берегом. Чеслава даже не обернулась. Все ее внимание занимали собственные люди, которых она должна была увести.

— Уходим, уходим! — кричала она.

В какой-то миг взгляд зацепился за наместника Велемира. Он был жив и, кажется, даже не ранен. Он стоял, опустив меч, и смотрел на два боевых норманнских драккара и на людей, которые бежали по влажному песку в тяжелой набрякшей одежде так, словно у них под ногами простирался утоптанный, ровный большак.

Чеславу передернуло.

Северных дикарей она едва терпела. И даже муж княжны Яромиры, конунг Харальд, не поубавил в ней этой нелюбви.

Они бежали мимо раненных и мертвых, лежавших на земле. Тех, кто мог ходить, они постарались забрать. Но нескольких пришлось оставить, и за каждого у Чеславы кровило сердце, но поделать ничего она не могла. Или погубить всех, или не спасти часть — выбор, у которого не было верного решения.

Стрела, прилетевшая Чеславе в плечо, была норманской. У людей наместника Велемира не было луков. Воительница сбилась с шага, запнулась, и боль опрокинула ее на колени. Но упасть ей не дали, подхватили с двух сторон и вздернули на ноги. Она узнала Тверда и Бранко — еще один кметь, который выдержал Посвящение лишь зиму назад.

— Нужно уходить, — перед глазами мелькнуло обескровленное лицо Тверда.

Чеслава хмыкнула бы, но было слишком больно. Мальчишки не знали еще настоящей битвы и в первый раз оказались в худшей из худших: когда сражаться нужно против своих же.

Плечо, где его насквозь прошила стрела, горело огнем. Чеслава вскинула голову и кое-как кивнула.

— Идем, идем, — уже сама поторопила она, задыхаясь от боли.

Мелькнула глупая мысль: муж и так ворчал, что слишком много у его жены шрамов. Вот, будет еще один.

Это коли они свидятся...

Чеслава побежала, оглядываясь по сторонам. Она насчитала десятерых, кому удалось вырваться и уцелеть. От отряда наместника Велемира осталось вдвое меньше: пятеро с ним самим.

Воительница отправилась в путь, чтобы отыскать княжича Крутояра.

Но теперь бы ей выжить самой. Выжить и донести весь о предательстве, что зрело в сердце ладожского княжества.

Сцепив зубы, Чеслава побежала быстрее. Лес был все ближе и ближе, и они смогут укрыться от норманнов в тени широких деревьев и непроходимых зарослей.

Ведь северные дикари уже шли по их следу.

Княжий кметь III

На постоялом дворе они задержались еще на пару дней — чтобы княжич окреп перед дорогой в Новый град. На Ладогу отправили радостную весть. Сотник Станимир, которого воевода Стемид считал добрым знакомым, вызвался снарядить гонцов. Еще и настоял, чтобы один кметь был от ладожского отряда, а один — от новогорадского.

— Так надежнее, — говорил он Стемиду. — Да и пусть Ярослав Мстиславич знает, что Новый град ему по-прежнему верен.

Воевода лишь кивнул. Мысль звучала разумно.

Вячко, которому на сотника глядеть было тошно, старательно смотрел мимо него.

«Мстисшенька... невестушка...любая моя…».

Дурень. Что ни на есть — дурень. Полсвета обойди, и таких, как он, не сыщешь. Дурнее некуда.

Травница не выходила из клети. Их клети. Вячко туда даже не совался. Попросил Люта принести вещи, но сестра ему не открыла. Об этом мальчишка поведал смущенно, избегая встречаться с кметем взглядом.

Вечеслав махнул рукой. Обойдется. Плащом он ее укрыл — так и пусть себе оставит. Плащ-то был отцовский. Новоградского воеводы Ратмира.

Выходило, травница и ее брат говорили правду. Во всем, кроме одного.

«— Неужто твой жених тебя не искал?

— Искал...

— Его убили, да? Норманны?».

Она смолчала тогда. Отвела взгляд и дернула подбородком, и он помыслил, что девка кивнула.

Не стоило ему думать. Его дело — разить врагов князя, которому он служил. И все.

Но травница не лезла из головы.

На радостях от встречи Стемид велел хозяйке постоялого двора истопить баньку. Она, узнав, кто остановился у нее, расцвела пуще прежнего. Накануне-то один Вячко был из справных молодцев, а нынче — почти две дюжины плечистых, крепких, рослых кметей. Женщина не знала, куда смотреть, за что браться.

Вчера он посмеивался над этим. Глядел на травницу и посмеивался.

Теперь Вячко было не до смеха. Он отворачивался всякий раз, как замечал на подворье новоградского сотника Станимира. Тот сиял счастье так, что глаза слепило. Ходил, окрыленный, улыбчивый. Рассказал уже всем, кто был готов слушать, как четыре долгих зимы считал невесту мертвой и как шагу не мог ступить, увидев ее — целую и невредимую.

Когда сотник первым подошел к Вячко, тот сцепил зубы и заставил выслушать его. Станимир благодарил на все лады: что сберег его любушку, что взял с собой, что присматривал, что защищал в лесу...

У ладожского кметя скулы задеревенели, пока он стискивал зубы и слушал, слушал, слушал эту медовую, сладкую речь.

— Не ведал, как после смерти взгляну в лицо воеводе Ратмиру, отцу Мстишеньки, — говорил Станимир, словно не замечая отстраненности Вячко. — Как признаюсь ему, что не сберег единственную, любимую ночь в ту страшную битву.

Переступая с ноги на ногу, Вячко хмуро поглядывал по сторонам. Уже и хазарская сабля казалась милее всего, и норманнский драккар был не так страшен. Все лепше, чем стоять перед сотником, пока тот рассказывал о своей любви к невесте.

— Проси у меня, что угодно, десятник! — наконец, слова у Станимира иссякли.

Он взял Вячко за плечо и чуть сжал, проникновенно заглянул в глаза.

— Ничего для тебя не пожалею! Все исполню! Ради Мстишеньки...

Кметь с другом проглотил вязкую, горькую слюну. Вспомнились прохладные пальцы травницы на его спине, теплое дыхание, что щекотало шею, суровый, строгий взгляд, сжатые в тонкую нить губы, ямочка на щеке... И то, как длиннющая черная коса спускалась по девичьей спине...

В груди, вспыхнув, погасло пламя, оставив за собой выжженное пепелище. Вячко велел себе перестать думать, перестать вспоминать. Травница всегда была и есть — чужая невеста. Дочь воеводы, она станет женой новоградского сотника, а он — десятник ладожской дружины, которого не жалует князь — вернется домой.