Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 59

— Ты дважды спасла мне жизнь. Этого я не забуду никогда, — прибавил княжич, посерьёзнев.

— Ты словно прощаешься, — пожурила Мстислава и покачала головой. — Мы ещё свидимся, Крутояр Ярославич. Подсобишь терем строить!

Её губы дрогнули, когда она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла жалкой, натужной. От разговора защемило сердце.

— Может, уже и на Ладоге, — в тон ей отозвался княжич. Хмыкнув, растрепал ладонью волосы на затылке. — Ну, здравствуй, Мстислава Ратмировна.

— Скатертью дорога, — искренне пожелала она.

Утром, когда отряд и драккары покинули Новый град, повалил снег.

__________________

* Калинов мост — мост через реку Смородину, соединяющий мир живых и мир мёртвых. Именно по этому мосту души переходят в царство мёртвых. Фраза Перейти Калинов мост — означала смерть.

* Кромка — Кромкой называют границу между Явью и Навью, под которой подразумевают мир мертвых.

Кметь с косой IV

Они спустились к берегу, чтобы осмотреть боевые корабли, которые князь Ярослав приказал возводить ещё четыре зимы назад. Нынче на слабых волнах покачивались две красавицы-ладьи. Ещё две забрал с собой князь, а оставшиеся три не воротились пока из Царьграда.

Чеслава покосилась на сотника Горазда, который стоял в шаге от неё на пристани и толковал о чём-то с кормчими. Тот, кого она знала ещё отроком, возмужал за минувшие зимы. Стал шире в плечах, глаза из-под насупленных бровей стали смотреть строже. А она ещё помнила времена, когда взгляд простого кметя Гораздо лучился весельем. Когда плотно сжатые губы расцветали в улыбке намного чаще.

Тайком Чеслава вздохнула. Она тоже немало изменилась, половина жизни минула с той поры. Крутояру Ярославичу — уже шестнадцать зим почти, а сотника Горазда она знала, когда княжич ещё не родился.

— Да нашто кораблики выводить, ты сам рассуди! — упирался кормчий. — Нас на воде северные дикари загрызут!

— Не будет на воде боя с драккарами, — в который раз принимался растолковывать Горазд. — Ты должен будешь весть подать!

Чеслава не вмешивалась, молчаливо прислушиваясь к перепалке. Люди тревожились. И хуже всего, что никто не мог унять их беспокойство, ведь в тереме ничего не знали наверняка. Идут ли корабли на Ладогу? Откуда нападут норманны? Ждут ли они союзников? Дождутся ли?..

Они могли оставить драккары и выбраться на берег, пройти лесными тропами — не поставишь же дозорного на каждой опушке. Они могли пристать к берегу и попытаться взять терем осадой. А коли будет у них подмога... тут уже совсем другой сказ.

Пока Горазд продолжал втолковывать собравшимся вокруг него кормчим, что следует сделать, Чеслава прижала к единственному глазу ладонь и прищурилась, глядя на реку. Накануне в терем добрались-таки Бранко, Тверд и дружинники из отряда, которых она оставила в лесу. Было и радостно, и грустно, потому как по избам прошёл плач матерей, не дождавшихся своих сыновей. А сколько их ещё будет, коли нападут норманны.

— Я всё сказал! — в её мысли вторгся громкий и строгий голос Горазда. — Сделаешь, как велено, без препирательств.

— Так бы сразу и начал, господин сотник, — кто-то из кормчих ухмыльнулся, огладив усы. — Мы люди послушные.

Горазд фыркнул и махнул рукой, и к ним подошёл десятник с небольшим отрядом. Они должны были разместиться на двух оставшихся кораблях.

Решить, как встречать незваных гостей, было непросто. В гриднице спорили до хрипоты, до криков. Каждый хотел по-своему, но все в едином порыве накидывались на Чеславу, требуя рассказать побольше. А она и не могла. И так уже поведала обо всём, что видела...

Споры отняли немало сил, и кое-как они рассудили, что людей надобно отправить и по воде, и по суше, но так, чтобы недалеко и немного, и чтобы поспели в терем весть подать, и чтобы не сгинули, и чтобы воротились...

Вспоминать было тошно.

— Я одного не разумею, — сказал Горазд, пока они поднимались от берега вверх по склону.

Холодный промозглый ветер трепал полы плащей и перехваченные ремешком волосы сотника. Свою косу Чеслава, как замужняя, прятала под убрус. На неё Горазд старался поменьше глядеть.

— Отчего князь наместником Велемира поставил? — спросил он и покосился на воительницу.

Сидя в Белоозере, о многом, что происходило на Ладоге и в Новом граде, он и не слышал, потому немало подивился, когда рассказали ему подробно и что сотворил Велемир, и что с княжичем Крутояром приключилось.

Чеслава вздохнула, продолжая упруго и широко шагать. Не им осуждать то, что решил князь, но...

— Просили за него. В Новом граде, — сказала коротко, но каждое слово болью отзывалось в груди.

— И он послушал.

Горазд не спрашивал, но она кивнула.

— Тогда иначе было. Князь хотел мира. Воеводу Стемида тяжело принимали, не шли на уступки, — она вновь заговорила, словно оправдывала Ярослава Мстиславича. — А Велемира то ли кто-то знал, то ли приходился кому-то он братом-сватом. Уже не упомнить... — Чеслава махнула рукой и выразительно замолчала.

— А наместник едва не сгубил его наследника, — вместо неё закончил Горазд.

Голос его звучал стыло, а глаза смотрели со злостью и гневом, которые нечасто у него видели.

— Одного хочу: чтобы свиделись они. Чтобы не зарезали Велемира те, с кем он спутался же, — с ожесточением пылко произнесла воительница и замолчала, тяжело дыша.

Но не от быстрой ходьбы.

Когда миновали уже и площадь, где проводился весёлый торг, и добрую часть ладожского городища, а впереди показалась верхушка терема, сотник Горазд вдруг повернулся всем телом и спросил.

— Как живёшь ты, Чеслава?

Голос у него дрогнул, а во рту сделалось сухо. Такие знакомые глаза смотрели на воительницу так же, как и семнадцать зим назад. Однажды она и Горазд целовались почти на том месте, на котором нынче остановились.

Воительница моргнула, и видение исчезло.

— Хорошо живу, — сказала она тихо. — А ты?

Сердце, пропустив один удар, вновь забилось ровно. По лицу Горазда пробежала усмешка, но Чеслава так и не угадала, о чём он подумал.

— И я хорошо.

До терема они добрались в молчании, а прямо за воротами Чеслава натолкнулась на взгляд мужа. Которым сперва воевода Буривой огладил сотника, а уж затем — жену. И ничего не сказал при виде них двоих.

Потому что говорить было нечего, — сердито фыркнула про себя воительница.

Огибая застывшую посреди двора Чеславу, кмети занимались каждый своим делом. На подворье не стояло суеты, никто не сновал из угла в угол, не зная, чем себе занять, и не тревожил понапрасну других.

Отмерев, Чеслава широко зашагала к мужу. Воевода Буривой как раз показывал дружинникам, куда нужно поставить вёдра с водой, загодя натасканной из колодцев. Терем могли поджечь — они готовились к любому исходу.

— Объяснились? — отпустив кметей, с добродушной улыбкой спросил муж.

Прозвучало, словно спрашивал он не только о беседе с кормчими. Удивлённо моргнув, воительница кивнула.

— Объяснились.

Буривой окинул её с ног до головы взглядом, а потом довольно усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он и поглядел к спину сотника Горазда, который поднимался на частокол.

— Ревнуешь, никак? — не сдержала колкого вопроса Чеслава.

У них враг на пороге, а муж вовсе не о том печётся.

— Вестимо, ревную, — серьёзно отозвался Буривой. — Такое сокровище мне досталось.

Почувствовав, как на щеках медленно проступает румянец, воительница сердито поглядела на мужа.

— Не нынче, так завтра норманны на нас нападут! Не о том ты тревожишься.

— О том, о том, — заупрямился муж, и Чеслава махнула рукой.

Пусть его...

Норманны напали ночью. И, как и опасались на Ладоге, пустили в городище красного петуха. Они пробрались лесными тропами, оставив драккары. И в том, как ловко и умело они действовали, чувствовалось, что кто-то поведал им, как всё устроено в тереме. Как лучше подойти, с какой стороны лес гуще, где есть бреши, дыры, лазейки...