Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 85

Пробыв в Новом граде ещё две седмицы, ладожский князь вместе с семьёй и дружиной вернулся на Ладогу.

Вечеслав в первое же утро заглянул в избу к матери, и Нежана, которая всё же тосковала по сыну, позвала его к столу, но, едва тот заикнулся о сватовстве, тоску свою позабыла. Она-то надеялась, что за прошедшее время дурь из головы Вячко выветрилась. А оказалось, что лишь пуще разрослась, пустила корни.

— Без материнского согласия её засватал, — сокрушалась женщина. — Ей-то самой как, стыд глаза не жжёт?

— Мне не жжёт, и ей ни к чему, — скрежетал зубами Вечеслав.

Перечить матери было тяжело, отец учил их с младшим братом иначе... Тот как раз по весне должен вернуться на Ладогу, будет кому приглядеть за матушкой.

Вечеслав вернулся на свою скамью в клеть, которую делил с другими кметями, и никто не решился его ни о чём расспрашивать.

Зима текла своим чередом. Дружина выходила в лес — то на охоту за пушным зверем, то в погоню за лосем или медведем, которого удавалось выманить из берлоги. На реках прорубали во льду майны*, ставили сети: рыбы наловили вдоволь. Были и кулачные бои льду, и состязания в стрельбе, чтобы не забывала рука. По зимникам катались в поселения по всему княжеству: Ярослав Мстиславич, окрепнув, вознамерился побывать в каждом, чтобы люди помнили князя.

По вечерам парились в бане, а потом, согревшись, сидели в горницах: слушали гусляров, спорили о делах и грядущей весне.

Всё это делалось размеренно, даже с ленцой, ведь зимой сама жизнь выжидала, когда начнёт прибавляться день, солнце повернёт к лету, а на реках тронется лёд.

Ждал и Вечеслав. Но не лета и даже не тепла, а свадьбы.

И вот, наконец, после долгой-долгой зимы, седмицы спустя, как он виделся с Мстиславой, ладожский князь велел старшему сыну готовиться и отправляться в Новый град.

_____________

Майна — широкая трещина на льду или незамёрзшее место на реке; полынья, прорубь.

3

Дорога ещё никогда казалась такой спокойной. Не увязали в грязи колёса телег, лошади не теряли подков, не шёл ни дождь, ни снег, и тёплое солнце прогревало землю, отчего ехать было всё легче и легче.

Лишь однажды они остановились дольше, чем на ночь: когда заехали в удел, которым раньше заправлял наместник Велемир. Почтить память кметей из отряда княжича. Они уже никогда не вернутся из леса...

Но даже по хорошей дороге до Нового града добирались две седмицы: всё же ехали не налегке, за ними тянулся целый обоз. В провожатые сыну князь Ярослав отправил двух толковых бояр, но ни воеводу, ни сотника не приставил, вот и выходило, что десятник в отряде оказался самым старшим.

— Отец хочет, чтобы я ума набрался, — сказал Крутояр Вечеславу. — Сам.

И не сдержал горестного вздоха. Ещё помнил, как тяжко было осенью, когда ладожский князь пропал, и все смотрели на его сына, а он больше всего на свете страшился ошибиться.

Перед самым отъездом князь позвал Вечеслава к себе и попросил приглядывать за сыном. Старше него никого в отряде не было, и ему тоже придётся решать всё самому. И ошибаться тоже самому.

В последний вечер на Ладоге он заглянул к матери и порадовался, что с дальней вежи вернулся младший брат. Всё же матушка оставалась не одна, будет, кому за ней присмотреть.

Когда вдалеке показался Новый град, сердце у Вечеслава привычно стукнуло о рёбра. Скоро он увидит Мстиславу...

А когда уже въехали на подворье наместника Стемида, и он заметил невесту в толпе, что встречала их возле ворот, то остолбенел. И задохнулся. Глазам стало больно на неё глядеть, но и отвернуться он уже не мог. Стоял и смотрел, будто заворожённый.

Мстислава не делала ни шага навстречу, не махала рукой, но он видел: глаза её ищут именно его, и когда нашли, в них вспыхнул свет, будто две искры пробежали по снегу.

Он вдруг осознал, что тосковал гораздо сильнее, чем позволял себе думать... Оставив княжича с наместником Стемидом, он первым пошёл к невесте, а на середине пути в него влетел вытянувшийся за долгую зиму Лютобор. Мальчишка не только вытянулся, но и окреп: рука набралась силы, Вячко почувствовал это, когда Лют крепко-крепко обхватил его за пояс.

Когда добрался, наконец, до Мстиславы, язык как назло, прилип к нёбу, и ничего толкового на ум не шло. Хотел сказать, что привёз ей свадебных подарков, что ждал и не мог дождаться, что она стала ещё краше, чем он запомнил...

Но слова застряли в горле.

— Здравствуй, — только и выдохнул он, чувствуя, как глупо и бедно это звучит рядом со всем, что томилось в груди.

Пришлось сжать кулаки, чтобы не протянуть к ней руки при всех.

Мстислава опустила ресницы, но мягкая улыбка тронула её губы.

— Здрав будь, Вечеслав, — ответила она тихо, так, что услышал только он один.

А потом подняла взгляд, и в её глазах были радость и нежность.

— Я ждала тебя.

Вечеслав стиснул зубы, чтобы не сказать лишнего. Все подарки, которые он приготовил, всё серебро и богатые ткани — ничто рядом с этими двумя словами.

Они всё ещё стояли друг перед другом, когда за их спинами раздался весёлый голос Крутояра.

— Ну что, друг дружку признали? Али мне ещё раз сватать вас? — спросил с притворной серьёзностью.

Мстислава вспыхнула, но в этот раз не отвела глаз. Едва заметно усмехнувшись, она ответила княжичу.

— Сватал ты нас достаточно, Крутояр Ярославич. Дальше уж сами справимся.

Вечеслав, не сдержавшись, фыркнул.

Но долго простоять на подворье им не дали: гостей увели в баню, а затем накрыли столы для большого пира, и он сидел на мужской половине с наместником Стемидом, а Мстислава — на женской с Рогнедой Некрасовной.

И вот на том пиру, сидя вдали от невесты, Вечеслав понял, что всё правильно расчитал и решил. Ещё на Ладоге.

Князь Ярослав не напрасно отправил сына в Новый град, как только сошёл немного снег, и подсохли дороги. Он хотел, чтобы княжич поспел к большому празднеству: проводам зимы и встрече весны.

Вечеслав давно ломал голову, как подступиться к свадебному обряду и когда назначить день. Но стоило услышать, что встречать весну они будут в Новом граде, — и всё встало на свои места. Он понял вдруг: их жизнь с Мстиславой должна начаться именно тогда.

В тот самый день, когда умрёт зима и родится весна*.

Весь город кипел, словно повешенный над костром котёл. На торгу было не протолкнуться, приехали заморские купцы. Продавали меха, копчёную рыбу, воск и мёд, мечи и кольчуги, яркие ткани и редкие стеклянные бусы. Женщины выбирали украшения и утварь, мужики торговались за коней, а ребятишки вертелись возле лотков с пряниками и сушёными яблоками. Повсюду слышались крики зазывал, гулкий смех и громкие пересуды — словно весь Новый град обратился в один огромный улей.

Люди толпились у прилавков, спорили, смеялись, примеряли покупки. На помосте скоморохи били в бубны и плясали, дразня толпу песнями.

А за стенами на широком поле шли приготовления к вечерним кострам. С утра девушки пекли караваи, лепёшки и блины, чтобы угостить родных и соседей, а хозяйки выставляли квас, сбитень и хмельной мёд. На середину поля свозили охапки дров, складывали их в огромные костры выше человеческого роста. Там же возвышалось чучело зимы: в длинной холщовой рубахе, с намазанным углём лицом, набитое соломой. Вечером его с песнями и смехом предадут огню.

Толпа мужей и кметей уже собралась у площадки для кулачного боя. Дружинники и простые мужики сходились грудь на грудь, толкались, валялись в снегу и снова вставали, а рядом гудела толпа, подзадоривая своих. Молодёжь кричала, женщины хохотали, дети визжали и кидались снежками — воздух звенел от веселья.

Провожать зиму и встречать весну вышел весь Новый град: от мала до велика, кроме стариков да детей. Важнее и радостнее праздника не бывало, ведь в этот день начиналась новая жизнь.