Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 86

Вечером поле за городом гудело ещё громче, чем днём. Костры ярко горели, роняя искры в тёмное небо, и казалось, что там, над головами, тоже пылает огонь. Пахло дымом, свежим хлебом, мёдом и жареным мясом. Мужи по-прежнему мерялись силой, кто-то бил в бубны, скоморохи скакали меж толпы, и девичьи песни, звонкие и протяжные, перекликались с людским гомоном.

Вечеслав стоял рядом с княжичем и всё чаще ловил себя на том, что почти не слышит чужих разговоров. Он не сводил взгляда с Мстиславы: та стояла среди женщин, недалеко от Рогнеды Некрасовны. На ней был тёмный плащ, подбитый мехом, а лицо освещалось огнём так, что щёки казались ещё румянее, глаза — ещё ярче. Она улыбалась, и Вечеслав не знал, билось ли его сердце от хмеля, или оттого, что мир вдруг сузился до этой улыбки.

Когда он шагнул в сторону, Крутояр, до того увлечённый беседой, вдруг повернулся к нему.

— Я приду, — неслышно выдохнул.

Кто-то должен был ночью охранять от зла клеть, которую Вечеслав попросил холопов да чернавок подготовить. И княжич, согласившись, оказал ему великую честь.

Путь до Мстиславы занял отчего-то куда больше времени, чем думал Вячко.

Прямо как в жизни.

Он шёл и боялся только одного: что она его не поймёт. Что не пойдёт с ним, испугается. А он не хотел её пугать.

Но и ждать дольше не было мочи. Сколько уж и так ждал.

Ему показалось, Мстислава не услышала — почувствовала его шаги, потому что в какой-то момент прервала звонкое пение и отвернулась от костра, чуть отошла, и там на вытоптанной тропинке они встретились. Её глаза ярко вспыхнули на побледневшем лице, и Вечеслав подивился про себя, что когда-то называл их колючими и холодными. Нынче они обжигали его сильнее пламени костров.

Он хотел заговорить, но не успел, потому что Мстислава шагнула к нему и сама взяла за руку. И позволила увести себя с поляны, подальше от празднества и шумной толпы. Вечеслав повёл невесту через людское море, и никто не остановил их, даже не окликнул: песни, пляски и звонкие голоса были лучшей завесой.

Ближе к воротам его дожидался холоп, держа под уздцы коня. Если и подивилась, Мстислава ничего не сказала. Вечеслав помог ей забраться в седло, а когда сам вскочил следом и обнял её за стан и почувствовал, как под его рукой бьётся её сердце, то закрыл глаза. Этот миг он хотел сохранить в памяти на всю жизнь.

— Держись, — выдохнул ей в убрус, который скрывал волосы.

И подумал, что уже очень скоро сделает то, что снилось ночами: снимет его с её головы, увидит, сильно ли отросли тёмные пряди, зароется в них лицом, вдохнёт запах...

Они мчались вперёд, и Мстислава прижималась к нему всем телом, и он ощущал, как её тепло проникало в него, словно она прорастала в его груди корнями, и уже не выдернуть, не выкорчевать.

Во двор наместника Стемида пробрались тайком, словно тати. Сняв Мстиславу с коня, Вечеслав, крепко взяв за руку, провёл её в тёплую клеть, которую подготовили для них слуги. Она доверчиво шла за ним, и это скручивало его нутро в жестокий болезненный узел.

Он вдруг подумал, что отсечёт себе руку, если хоть раз предаст её доверие.

Мстислава не сдержала изумлённого возгласа, когда жених подхватил её на руки у двери и внёс в клеть, переступив порог с правой ноги. Вечеслав бережно опустил невесту, и она вдруг смутилась: впервые они остались вдвоём, без посторонних взглядов и людского гула. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Он коснулся её щёки — осторожно, как тронул бы драгоценность.

— Теперь ты моя, — выдохнул он. — И я — твой.

Мстислава встретила его взгляд и кивнула. В этом кивке было всё: согласие, доверие, готовность идти за ним куда угодно.

Он снял с её плеч плащ и положил на скамью. Руки у него дрожали, но не от страха, а от силы чувств, что переполняли его. Он не знал, как об этом говорить, и слова были бы лишними.

Мстислава чуть отстранилась, с любопытством осматривая клеть: в углах висели сорока соболей, скамьи были укрыты мехами, чтобы жить молодым в тепле и достатке. В углу стоял сноп, а под лавкой прятался мешочек с хмелем — чтоб жизнь была весёлая и светлая.

Она подошла к лавке и погладила пушистую шкуру, а Вечеслав снял с пояса меч. Клинок тускло сверкнул в отблеске лучины, и он положил его рукоятью к их ложу, а остриём к двери. Добрая сталь будет охранять их от злых помыслов.

Оставалось кое-что ещё.

Из-за пазухи достал свадебные обручья: на них он истратил почти всё серебро, которое получил за службу в дружине с прошлого лета.

— Мстислава, — и позвал хрипло.

Она обернулась стремительно, словно только этого и ждала, и потрясённо выдохнула, когда увидела в его руках широкие серебряные браслеты.

— А я тебе рубаху вышила... и не одну, — посетовала будто с укором. — Только они в тереме остались.

— Ништо, — хмыкнул Вечеслав. — Перетерплю как-нибудь.

Он отложил обручья на лавку: их на её запястьях он сомкнёт утром, а сам шагнул к Мстиславе. Сперва снял с неё тёплую свиту, и теперь она осталась в одной нарядной, расшитой рубахе, а потом потянулся к убрусу. И вот тогда его руки перехватили ледяные пальцы. Мстислава вскинула острый, пронзительный взгляд, и он знал всё, что она подумала, но не сказала.

Только вот ему не было дела, что под убрусом не пряталась девичья коса. Он поклялся себе и был намерен сдержать клятву, что не позволит больше тени сотника Станимира омрачать их жизнь, а потому спокойно, неторопливо принялся разматывать узел, хотя больше всего на свете хотел сорвать его одним махом.

Но нельзя. Он не хотел её пугать.

Волосы у Мстиславы и впрямь отросли. Когда убрус упал ей под ноги, она всё же опустила голову, не выдержав его взгляда, и тёмные пряди рассыпались по её плечам. Словно во сне, Вечеслав коснулся их пальцами, нежно погладил.

— Мстиша... Мстишенька...

Рвано, судорожно втянув ртом воздух, Мстислава вдруг резко подалась к нему, с силой обняла за плечи, чувствуя под ладонями окаменевшие, напряжённые мышцы. Вечеслав наклонился её поцеловать, подхватил на руки, оторвал от пола...

И забыл обо всём. Он так долго этого ждал, что нынче глядел и не мог наглядеться, касался и не мог насытиться, пил и не мог напиться. Он прижимал Мстиславу, но казалось, что недостаточно крепко. Целовал, и ему было мало. Вдыхал её запах и не мог надышаться...

Очнулся он, когда две её ладошки упёрлись ему в грудь. Мстислава сдерживала его, и это привело десятника в разум в один миг. По телу прошла ледяная дрожь, когда он подумал, что мог как-то обидеть её, испугать...

Встрёпанная, зацелованная Мстислава смотрела на него со смущением, но без страха, и даже не поправляла исподнюю рубаху, что почти соскользнула с её плеч.

— Я должна разуть тебя, — напомнила она, залившись густым румянцем.

И Вечеслав чуть не расхохотался во весь голос и сдержался лишь потому, что не хотел смущать Мстиславу ещё шибче. Хорош жених, что невеста помнила об обычае предков, а он — нет!

Он сел на лавку и понял, что сам давно остался без рубахи, лишь в портках и сапогах. Смотреть, как Мстиша в одной исподней сорочке опускалась на пол, не было никакой мочи, и Вечеслав сграбастал шкуру и успел положить её поверх сена, чтобы ей было и мягче, и теплее.

Когда её руки, немного дрожащие, коснулись его сапог, он вздрогнул всем телом, словно кто-то вытянул плетью по хребту. Этот жест отозвался в нём куда глубже, чем любой поцелуй.

Мстислава медлила лишь миг, а потом подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах было смущение, но больше — решимость. Она стянула сперва правый, а затем левый сапог и положила их у скамьи.

Вечеслав почувствовал, как по телу прокатилась горячая дрожь: ведь он знал, что этот обычай значит больше, чем простое разувание. Жена склонялась перед мужем, вручая себя в его власть, в его защиту. И в тот миг он понял, что Мстислава доверилась ему до конца — доверилась всей собой. Она всё так же смотрела ему в глаза снизу вверх, и в этом взгляде не было ни страха, ни покорности. Ведь она сама решила отдать ему то, что было для неё самым дорогим.