Дни прощаний - Зентнер Джефф - Страница 14

Джесмин закатывает глаза ему вслед.

– Прости.

– Отец есть отец. – Я киваю на ноутбук. – Над чем работаешь?

Она отмахивается.

– О… это… я сочиняю и записываю песни. По крайней мере, пытаюсь. Входи. Судя по всему, у нас мало времени.

Я переступаю через валяющиеся на полу джинсы и сажусь на кровать (кровать, на которой когда-то сидел Эли).

– Я думал, что ты только на рояле играешь.

– Это единственное, что я неплохо умею. Эли говорил, ты пишешь рассказы.

– Да. Не песни или что-то в этом роде. Этим занимается мой отец. Я сочиняю короткие рассказы, стихи и тому подобное. И хочу когда-нибудь написать роман.

– Он говорил, у тебя хорошо получается.

– Не знаю.

– Ты поступил в Художественную академию Нэшвилла.

– Да.

Джесмин подходит к шкафу. Она садится и, отвернувшись, натягивает носки и потертые коричневые ковбойские сапоги. Именно так я привык ее видеть (если можно привыкнуть к кому-то, кого ты видел от силы несколько раз). Не в черной траурной одежде. На ней свободная белая блузка без рукавов и джинсовые шорты с бахромой. Ее ногти на руках и ногах покрашены черным и белым лаком. Два белым, один черным, один белым, один черным. Как фортепианные клавиши.

Мою душу омрачает тень при мысли об обстоятельствах, благодаря которым я сейчас смотрю на красивую девушку, собирающуюся на прогулку со мной. В обычной жизни этот момент скрывал бы в себе множество возможностей. В эти мгновения могла бы зародиться сверхновая звезда любви. Нечто, о чем впоследствии можно было бы рассказывать внукам: Я помню, как приехал за вашей бабушкой, чтобы повести ее на первое свидание. Она еще не собралась. Я пару секунд наблюдал, как она нажимала клавиши синтезатора. Она напомнила мне медленно падающий лист, кружащийся на ветру. Она бросила игру, и я сел на ее постель, наблюдая, как она ищет пару свежих носков. Она схватила свои ковбойские сапоги и, усевшись на пол, принялась изо всех сил натягивать их, так что кожа скрипела. В ее комнате пахло жимолостью, так пах ее лосьон, и присутствовал еще какой-то головокружительный аромат, казавшийся мне новым и одновременно невероятно знакомым. Я смотрел, как она совершает все эти обычные приготовления, и даже в такой обычный момент она казалась мне необыкновенной.

Но настоящее мгновение – всего лишь жестокая пародия на этот рассказ. Это мгновение мне не принадлежит. Между нами ничего не зарождается. Мы прощаемся с чем-то важным, предавая это нечто важное забвению.

Надеюсь, однажды придет тот день, когда я для меня станет вполне естественным пригласить девушку на свидание, купить мороженое и вместе с ней съесть его в парке.

Надеюсь, что в будущем меня ждут новые приобретения.

Я устал от потерь.

Я устал от прощальных литургий.

Глава 10

Мы сидим в моей машине рядом с домом Джесмин.

– Есть какие-нибудь мысли? – Джесмин сидит, скрестив ноги, на пассажирском сиденье. Девчонки намного опередили парней в том, как удобно устраиваться на пассажирском сиденье.

– Ну да. Ты была в кафе «Бобби дэйри дип»?

– Нет.

– Твой отец сказал, что вы недавно переехали. Помню, Эли тоже мне говорил.

– Да, из Джексона, штат Теннесси. Несколько месяцев назад.

– Тебе нравится в Нэшвилле?

– Шутишь? Здесь повсюду звучит музыка. Это мой город.

– Итак, «Бобби дэйри дип» – это кафе-мороженое. Мы покупали там арахисовое масло и бананово-молочные коктейли.

– «Мы» – это ты, Эли, Марс и Блейк?

– Да. Это стало нашей традицией.

– Южанка и филиппинка во мне одобряют арахисовое масло и бананово-молочные коктейли.

Я завожу машину и трогаюсь с места. Мой язык опережает разум.

– А я и не предполагал…

– Что?

Черт.

– Что тебя удочерили.

Она озадаченно склоняет голову набок.

– Постой…что?

– Гм.

Она поворачивается ко мне на сиденье.

– Что… о чем ты говоришь? – мягко спрашивает она.

У меня отвисает челюсть.

– Вся моя жизнь – сплошной обман, – шепчет она с серьезным лицом. – Белые отец и мать вовсе не мои настоящие родители?

Я по-прежнему не в силах говорить.

Она начинает смеяться. Ее смех – чистый, звонкий, серебристый, словно позвякивание китайских колокольчиков на ветру.

– Да ладно, чувак, – говорит она. – Неужели тебе кажется, что Джесмин Холдер – это имя и фамилия филиппинки?

Я не могу сдержаться и тоже смеюсь.

– Я не разбираюсь в филиппинских именах и фамилиях.

– Холдер. Английское слово, обозначающее того, кто что-то держит.

– Правильно. Хорошо.

– Хорошо.

– Так значит, твои предки что-то держали? Или как еще это объяснить?

– Мне кажется, они держали… мечи или гусей, или лошадиные подковы, или что-то еще, что могли держать люди в давние времена.

– Что бы это ни было, они держали это достаточно долго для того, чтобы все вокруг решили, что их нужно назвать в честь этого.

Мы останавливаемся около кафе Бобби.

– Ну а как насчет твоих предков? – спрашивает она, не торопясь отстегивать ремень безопасности.

– Мой дед ирландец, причем самый настоящий, из Ирландии, у мамы – смесь немецкой и валлийской крови или что-то в этом роде.

– Правда? Для ирландца у тебя слишком темные волосы и глаза.

– Отец говорит, что нас называют «черные ирландцы».

– А у твоего отца есть этот прикольный акцент?

– Он уже долго живет в Америке, поэтому акцент почти исчез, но все-таки еще есть.

От острого приступа вины у меня перехватывает дыхание. Эли сейчас не здесь из-за меня, а я шучу с его девушкой, болтая о том, кто мы и кто наши предки, и собираясь соблюсти традицию, которая появилась благодаря Эли. Я с трудом справляюсь с волной головокружения и ужаса. Господи, пожалуйста, только не здесь. Не сейчас. Избавь меня от панической атаки на парковке перед кафе Бобби, когда Джесмин Холдер сидит на пассажирском сиденье моей «Хонды Цивик», скрестив ноги. Я смотрю прямо перед собой и делаю глубокий вдох. И еще раз. И еще. Голос Джесмин возвращает меня к реальности.

– Эй, Карвер. Ты в порядке?

Я смотрю на нее, но не в состоянии подобрать слова. Пытаюсь решить, что же сказать, но голова меня не слушается.

– Ты так побледнел, – говорит она. – Все в порядке?

Я неуверенно киваю и снова глубоко вздыхаю.

– Да. Все…супер. Я в порядке.

– Ты уверен? – Она отстегивает ремень.

Я уже собираюсь ответить утвердительно, но к горлу подкатывает тошнота и я просто поднимаю вверх большие пальцы.

К тому времени, когда мы забрали свои молочные коктейли, мне стало гораздо лучше.

– Эли когда-нибудь рассказывал тебе о беличьем родео? – спрашиваю я, выезжая с парковки и направляясь в сторону парка.

Джесмин взирает на меня с таким видом, с каким взглянул бы любой, кого спросили бы о чем-то вроде «беличьего родео».

– Судя по всему, не рассказывал, – заключаю я. – Это часть нашей традиции. Купив коктейли, мы отправлялись в парк и играли в беличье родео. Это игра, в которой участник должен гнать белку по дорожке, не давая ей ускользнуть в сторону.

– Не представляю, почему Эли не рассказал об этом своей девушке, – говорит Джесмин.

– Это гораздо забавнее, чем кажется.

– А это вообще возможно? – В уголках ее губ мелькает едва заметная улыбка.

Я улыбаюсь, и мы едем дальше.

– Ну и… – произношу я спустя некоторое время. – Как ты?

– Последнее время я плохо сплю, – отвечает она.

– У меня та же проблема. Не знаю, буду ли я когда-нибудь снова чувствовать себя нормально.

– Я разговаривала об этом с мамой. Она потеряла друга в колледже. И она сказала, что потребуется время. Это ведь не таблетка, которую можно легко проглотить.

Но я, даже существуй такая таблетка, не уверен, что принял бы ее. Я не уверен, что заслуживаю это.

– Значит, с твоими родителями можно поговорить по душам? – спросил я.