Не отпускай меня... (СИ) - Шолохова Елена - Страница 24

— Мам, — позвал он. — Тут Колян молоко принес. Парное. Будешь?

— Ой, с удовольствием, — отозвалась из комнаты Надежда Ивановна.

Он достал стакан, налил ей и отнес.

— А ты будешь? — спросил неожиданно и меня.

Я зачем-то кивнула, от неожиданности, наверное, потому что молоко с детства не люблю. Он и для меня налил в стакан. И вместо того, чтобы просто поставить на стол, протянул мне. Я, помедлив, взяла. И все-таки осмелилась поднять на него глаза. Всего на миг, потому что тут же встретила его взгляд, пристальный, изучающий, и не выдержала. Снова уставилась в свою тарелку.

Он наклонился, нависнув надо мной, и тихо, но насмешливо произнес:

— Расслабься. Это всего лишь молоко. Можешь...

Он вдруг замолчал на полуслове.

— Это что? — спросил он резко изменившимся тоном. Взял мою руку, слегка приподнял и отпустил.

Я не сразу поняла, что он про кольцо.

— Мне его Надежда Ивановна подарила, — залепетала я, смутившись так, будто я его прикарманила. Я не хотела брать, но…

— Ну охренеть, — процедил он зло и ушел. А я вдруг сильно расстроилась. Как будто едва наметившееся потепление между нами тут же пошло прахом из-за этого кольца.

Полдня я стряпала пироги. Разные: с толченной картошкой, с яйцом и луком, с грушевым повидлом. Целый таз получился.

Алексей работал во дворе пару раз я подходила к окну и видела его. Он то пилил, то строгал, то приколачивал к тротуару новые доски вместо прогнивших и сломанных. Сегодня он ходил даже без тросточки. Правда, прихрамывал, но совсем слегка, почти незаметно. А от моих пирогов он отказался. Я выходила на крыльцо, звала. А он, даже не взглянув в мою сторону, небрежно бросил, что не хочет.

Из-за кольца, что ли, он так злится?

Около пяти, когда жара спала, Алексей предложил Надежде Ивановне вывести ее во двор.

— Пойдем, мам, на улицу, посидишь хоть на солнышке, косточки погреешь. А то из дома не выходишь совсем.

Она обрадовалась. Стала подниматься с кресла и опрокинула коробку с швейными принадлежностями. Разноцветные катушки с нитками, булавки, пуговицы рассыпались по всему полу.

— Ой, беда, какая же я неловкая, — сокрушалась она.

— Ничего страшного, я всё уберу, — зашла я в большую комнату.

Он закинул ее руку себе на плечо, а сам обхватил Надежду Ивановну за талию. И осторожно двинулся к дверям.

Когда они ушли, я собрала всё с пола, сложила обратно в коробку и открыла нижний шкафчик под сервантом, где, как мне помнилось, хранился швейный набор. В этом же шкафчике обнаружилось еще много всего. Стопки оплаченных квитанций, стянутые резинкой, старые календарики, ручки, карандаши, исписанные тетради, значки и коробка, из-под обуви. Я на время ее достала, чтобы не мешалась. Убрала швейный набор и всё остальное разложила аккуратно, но коробка вдруг выпала у меня из рук и раскрылась. Из нее веером выпали письма.

Я присела на пол, стала их складывать, но случайно зацепилась взглядом за верхние строчки одного из писем.

«Мама, не грусти, до дембеля осталось совсем мало. Скоро увидимся. Я тоже очень соскучился по тебе. А Любке скажи, что я на нее давно не злюсь, но между нами всё кончено. Прошло уже всё. Так что пусть зря меня не ждет. К тому же я встретил другую...».

— Ты что тут делаешь? — раздалось совсем рядом.

Я вздрогнула. Господи, нет! Но это был Алексей. Он стоял прямо за спиной и прекрасно всё видел.

Полыхая от стыда, я торопливо сложила письмо и убрала его вместе с другими в коробку. А затем поднялась с пола ни жива ни мертва.

— Я случайно... Я убирала...

— Читать чужие письма у тебя называется убирала? — он меня буквально сжигал взглядом.

— Я правда не хотела. Коробка выпала, раскрылась, и я случайно... Прости, пожалуйста.

Наверное, никогда в жизни я не хотела настолько сильно провалиться сквозь землю, как в этот момент. Лицо, шею, уши жгло огнем. Какой стыд!

Он злился. Гораздо сильнее, чем из-за кольца. Я это прямо нутром чувствовала. Смотрел на меня, крепко сжав челюсти. И глаза его сейчас казались совершенно черными. Опасно черными. Как два пистолетных дула. А я на мушке.

Не знаю, что он хотел сказать сразу, явно что-то малоприятное, однако сдержался. Выдохнув шумно, он произнес:

— Давай кое-что проясним. Я благодарен тебе за мать. За то, что ты для нее сделала. Я это ценю. Поэтому ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Но в мою жизнь не лезь. Я тебя не трогаю, а ты не суй нос в мои дела, поняла? При матери делаем вид, пока я не придумаю, как твою басню разрулить.

Он забрал у меня коробку с письмами и сунул ее в верхний шкаф стенки. Потом взял с кресла платок Надежды Ивановны и вышел из дома.

К вечеру растопили баню. Первыми, в самый жар, пошли Алексей с Николаем. Спустя час оба сидели на крыльце, распаренные докрасна, и потихоньку остывали. А затем пошли мы с Надеждой Ивановной.

Баня у них была маленькая, совсем не такая, какую себе отгрохал Кирсанов. В ней был тесный предбанник, где мы обе разделись, и сама парилка. Тоже довольно тесная.

Я помогла Надежде Ивановне устроиться на полке.

— Зоенька, поддай немножко жару, — попросила она.

Я плеснула воды. Угли сразу зашипели, и повалил пар. Стало совсем жарко. Сам воздух был настолько горячим, что, казалось, обжигал дыхательные пути. Я взяла веник, смочила и прошлась по спине Надежды Ивановны раз-другой. А потом у меня закружилась голова. Я старалась дышать глубже, но в глазах стремительно темнело, а бревенчатые стены стали крениться то вправо, то влево.

— Что-то мне нехорошо, — то ли сказала я, то ли хотела сказать. А потом стало совсем темно. В последний момент я услышала словно из глубины крик Надежды Ивановны, но вскоре и он стих...

35

Я как будто вынырнула из глубокого омута. Но голову давило и распирало, словно ее под завязку забили чем-то густым и вязким как глина. Веки были такие тяжелые, что разомкнуть не сразу удалось. Тело же казалось тряпичным и совсем не слушалось. А на лбу лежало что-то прохладное и влажное, полотенце, наверное.

Где-то звучали приглушенные голоса. Я их опознала. Женский встревоженный Надежды Ивановны, другой мужской Алексея.

Первая возникшая мысль, вялая и неповоротливая: что происходит? Я сплю? Почему так мутит?

Постепенно у меня в голове немного прояснилось. Я вспомнила, как мы парились с Надеждой Ивановной, как затем мне резко стало плохо. Вспомнила, как она кричала, звала Лёшу. А дальше я будто провалилась в черную яму. Однако смутно помнила, даже не помнила, а ощущала словно в полусне, что меня несли на руках. Он, выходит, нес. Ну, конечно, кто же еще? И положил сюда, на кровать.

А потом я вдруг осознала, что лежу совершенно голая. И вот в таком виде он меня нес? Видел меня всю?

Господи, нет! Только не это!

Вся кровь, что есть, шквалом ударила в голову, гулко заколотилась в висках и в ушах, разрывая барабанные перепонки. Безмолвный крик застрял в горле, и ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни простонать. Казалось, температура вмиг стала запредельной так, что всё тело залихорадило.

Лицо полыхало огнем, жгло веки, шею и даже грудь. Как будто по венам у меня текла не кровь, а раскаленная лава.

Натянув одеяло до подбородка, я от отчаяния кусала губы в кровь. И опять подкатывала тошнота. Он видел меня голой! Он меня такой держал в руках! Господи, какой позор! Какой нестерпимый стыд! Я же не смогу теперь показаться ему на глаза. Я вообще не смогу здесь находиться. Лучше умереть. Как только все уснут, я сбегу! Ни дня тут больше не останусь. Все равно куда, лишь бы подальше. Плевать, что денег нет, на билет уж наскребу, а там что-нибудь придумаю. А Надежде Ивановне потом напишу письмо, извинюсь...

Ну почему он? Даже лучше бы это был Николай. Это тоже, конечно, был бы позор и ужас, и я бы так же умирала от стыда, но все равно не так....

— Давай, мам, осторожнее. Вот так... Садись... Тебе-то самой не плохо? — доносился из-за двери голос Алексея.