"Фантастика 2026-60". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Кострова Кристи - Страница 687

– Что смешного в моей скорби?! – воскликнула Онини, ожидая, что заложенные в мою душу сочувствие и чувство вины отзовутся, вспыхнут заревом стыда, ведь всех нас учили преклонять голову перед чужим страданием, но тут Онини ждало глубокое разочарование. Не на того она напала.

Мой персонаж лишь презрительно хмыкнул:

– Что знаешь ты о чувстве скорби?

Я поднялась, сгорбившись и хромая, то ли потому, что была в роли старика, то ли потому, что тело слушалось меня лишь отчасти. Боли я больше не ощущала, поддавшись ей, я словно потеряла чувствительность.

– Помню я тот день, когда мои воины все как один полегли при битве с эльфами. Хи-хи, вот это была скорбь, – усмехнулся старикашка. – Поле, полное трупов, вороны, кружащиеся над ним. Эти воины были так молоды, некоторые – настоящие мальчишки, которые впервые взяли в руки оружие. Они верили в правое дело, они хотели прекрасного завтра, хотели лучшей жизни для своих родных, да и для себя тоже. Но война – грязное дело. Война даёт лишь боль и смерть. И все эти мальчики были мертвы, как мертвы оказались их помыслы и надежды. Вот истинное лицо великой скорби, а не здесь на тёплом бережку в лучах солнца у единственной могилки. Тут даже аромат приятный, похоже, что цветочками пахнет. – Старикашка шумно втянул носом воздух и тут же плюнул прямо на цветы, отчего лицо Онини стало серым: казалось, её вот-вот стошнит. – Нет, настоящая скорбь пахнет иначе! От её запаха бывалых воинов и то выворачивает наизнанку. Я знаю её аромат, он въелся мне в ноздри. Тот, кто хоть раз почуял его, всегда узнаёт подделку.

– Молчи! В этой могиле покоятся три мои скорби: мой муж, память о моей дочери и я сама! О, кто сможет понять всю глубину моего страдания? Кто облегчит ношу на моих плечах? – По красивому лицу женщины потекли слёзы, она повернулась так, чтобы солнечные лучи блестели на этих вестниках боли.

– Какая чушь. – Старик опять плюнул. – Ты любуешься сама собой, вот и всё. Это не могила, это твоё зеркало. Я расскажу тебе о скорби. Это произошло в тот день, когда мы захватили Замок Чёрной топи. Вот это была скорбь! Эльфы погибли все до одного, убили себя, не желая сдаваться нам в плен, не только мужчины, но и женщины, старики, они не оставили в живых даже своих детей. Все они лежали там, прекрасные и неподвижные, и между трупов сновали крысы. Огромные голодные крысы. Эти крысы потом понесли в города людей чуму. Только грызуны несли не заразу, я точно говорю, они несли проклятие. Вот это была скорбь! В тот день я подумал о том, как мало в нас различий. Мёртвые эльфы ничем не отличались от мёртвых людей. Они ничем не отличались от тех мальчишек, которые погибли, потому что я повёл их в бой, позвал их за собой и солгал о том, как хорошо быть воином, о том, что их ждут победы и награды. Я ведь знал, что это будет не так. Я знал и всё равно врал им. Потому что мне так приказали. Потому что нам нужны были те, кто умрут за победу.

– Замолчи! Зато только я знаю, что значит любить!

– Любить, хи-хи, я пережил трёх жён. Каждую я любил. А потом женился в четвёртый раз – вот это скорбь.

Мне послышалось, как хихикают мнимые зрители в зале, как хлопают в ладоши и стучат каблуками. Эта фраза им понятна и легка. Брынь всегда говорит, что высокие чувства нужно разбавлять глупыми выходками и тогда вас ждёт успех и на сцене, и в жизни.

– Я знал девочку, – мрачно продолжил сотворённый мною старик, – мать которой упивалась своим горем. У этой матери было мраморное сердце. Она хотела, чтобы дочь никогда не знала счастья ради величия скорби. – Я швырнула Онини под ноги камешек бродячего мага и поплелась прочь, шепча себе под нос: – Вот это скорбь.

Я подумала, что, может быть, дорога Жуны к Священному лесу началась не из Замка Седых земель, а именно отсюда.

– Стой! – завопила Онини. – Ты должна умереть, признавая моё горе! Ты не сможешь спрятаться от меня под комком грязи! Ты не можешь бросить меня вот так, потому что, если ты уйдёшь, я не смогу больше… я потеряю власть!

Но меня больше не беспокоили её вопли, они ничем не отличались от криков чаек или ворон. Я с трудом разбирала летящие мне в спину слова, они сливались в неясный шум, похожий на шелест ветра в листве, а может, это моя собственная кровь ревела у меня в ушах.

Я с трудом стянула с себя маску, оставив на ней часть своей кожи, и грубо засунула её в сумку. Никакого полагающегося в этом случае почтения. Никакого ритуала, который проводят актёры после спектакля. Моя боль стала сильнее. Перед глазами потемнело. Мне показалось, что я вижу дракона.

«Я согласен, – сказал он и наклонил голову, – убей! Ну же!»

Не знаю, каким чудом мне удалось добрести до ближайшей деревни, этого я так и не смогла вспомнить, как ни старалась.

Сначала я услышала голос. Он лился как чистая вода, как солнечные лучи. И в нём не было угрозы. Только искреннее сочувствие и желание помочь. Поднять веки стоило огромных усилий, но я всё же сделала это. Ко мне тут же склонилась пожилая женщина.

Я лежала прямо на полу. Видимо, поднять и уложить меня на кровать сил у моей благодетельницы не хватило. А может, она просто не решилась тревожить моё и так измученное тело. Я прислушалась к себе. Силы возвращались, но не так быстро, как бы мне хотелось.

– Почему вы не сообщите об Онини в Великий город? – Я с трудом села. Тело нестерпимо болело. Теперь спину мне прикрывал плащ, и женщина, должно быть, не заметила кровь на моей одежде, а может быть, просто не знала, что делать с моими ранами, и не решилась их касаться. Я и сама не знала, как их лечить. Первым делом я взяла свою сумку и, достав кольцо магистра, вернула его на свой палец. Ну вот, теперь у меня хотя бы был путь к бегству.

– Да кому Онини тут мешает? – пожала плечами хозяйка, с интересом наблюдая за мной. – Местные все в курсе, что близко лучше не подходить, а чужаки здесь шастают редко. И мы, как можем, предупреждаем их об опасности. А уж слушать нас или нет, это личное дело каждого. – Она с укоризной посмотрела на меня. – К тому же мы все в какой-то мере Онини сочувствуем. Живое существо как-никак.

Меня передёрнуло от слов про сочувствие. Никогда и никому больше не буду сочувствовать.

– Нечего её жалеть, – буркнула я. – Она питается болью других.

– Если люди вдруг перестанут сопереживать, во что они превратятся? А Онини лучшее напоминание нам всем, кем мы не должны становиться.

«Интересно, во что же превратилась я, благодаря своему сочувствию», – мелькнула мысль у меня в голове.

Женщина порезала хлеб, поставила на стол полную миску каши, а затем помогла мне сесть. Мне было противно оттого, что я пачкаю этот дом глиной и кровью, но у меня не было сил, чтобы очистить себя при помощи магии. Хозяйка принесла таз с водой и полотенце, помогла мне вымыть руки и умыться. Даже эта несложная процедура вымотала меня, и есть расхотелось. Видя это, хозяйка взяла ложку и стала кормить меня, приговаривая:

– Без пищи не могут ни маги, ни люди. Да вы не стесняйтесь, ведь приветив в доме бродячего мага, я в накладе не останусь.

– Почему? – прошептала я.

– Моя прабабка говорила: «Того, кто поможет бродячему магу, того Путь никогда в обиду не даст, а дорога всегда будет лёгкой». Моя прабабка много всего знала. Счастливая была. И прожила долгую-долгую жизнь, потому что никогда и никому в помощи не отказывала, ни доброму, ни злому. Да и нам ли, простым смертным, судить, кто есть кто? Я так же жить пытаюсь, как прабабушка. Вот только не всегда получается.

То ли от пищи, то ли от слов женщины мне стало значительно легче. Хозяйка точно заговаривала мою боль.

«Домашняя магия, – подумала я. – Магия без силы».

Закончив с едой, я достала из сумки маску, осторожно провела по ней кончиками пальцев. Маска сварливого старикашки спасла мне жизнь. Она была не идеальна, но для меня стала лучшей из всех, что я видела прежде. Я нарушила закон – создавать маски кому попало не разрешалось. Должно быть, поэтому стоили они не мало. Меня особо никогда не интересовала история создания масок. Но даже если за это предусмотрены взыскания, я нисколько не жалела. С помощью этой маски я спасла свою жизнь. Продам пару чудес и оплачу штраф, если таковой появится. В моей сумке уже было кое-что припасено. Я могла продать и маску, это с лихвой покрыло бы все траты, но мне не хотелось этого делать. Это всё равно что продавать человека. Старикашка стал для меня почти родным. Эту маску я могла лишь подарить.