Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 15

Насколько устарели технологии, хранящиеся за теми стенами? Сохранилась ли документация, чертежи, инженерные записи? Остался ли в Минском княжестве хоть один человек, способный объяснить, как запустить законсервированный станок, или последний такой специалист давно лежит в земле? Впрочем, даже устаревшие знания и ржавеющие станки полувековой давности были лучше того, что имелось у меня сейчас, а именно — ничего. Мои территории не располагали вообще никакой промышленной базой, способной производить хотя бы подшипники без оглядки на московские поставки. Устаревший фундамент, на котором можно строить, всё равно предпочтительнее голой земли.

Вопрос стоимости восстановления даже не возникал пока — до него было рано. Сперва следовало понять, можно ли вообще добраться до этого Бастиона, не развязав войну со всем миром.

И ответ складывался сам собой.

Если Орден Чистого Пламени не является частью системы коллективных гарантий Бастионов, если он захватил Минск извне, как внешний агрессор, то отбить Бастион у Ордена — не атака на систему. Формально это освобождение Бастиона от оккупанта, который не имеет на него прав в рамках межбастионных соглашений.

— Что известно об устройстве самого Ордена? — спросил я.

Коршунов покачал головой.

— Мало. Закрытая лавочка. Извне туда не заглянешь, изнутри никто не болтает. Известна их доктрина, и я её уже озвучил: магия против технологий. Рыцарь Ордена полагается только на свой дар, никаких протезов в виде автоматов, пулемётов и артиллерии. Моим соколикам нужно больше времени, чтобы залезть глубже.

Я кивнул, принимая к сведению, и задал следующий вопрос. Логичный вопрос, от ответа на который зависело, имеет ли вся эта конструкция практический смысл или останется красивой, но бесполезной теорией.

— Каковы отношения Ливонской конфедерации с Орденом?

Потому что Орден формально возник на их территории. Удар по Ордену мог быть воспринят как удар по Ливонии. А война на два фронта, против религиозных фанатиков и против целого государства одновременно, не входила в мои планы.

Родион удивил меня. Он фыркнул, коротко и отрывисто, так что на мгновение исчезло обычное выражение сосредоточенной серьёзности и проступил человек, услышавший хорошую солдатскую байку.

— Натянутые, — ответил он с кривоватой ухмылкой. — Мягко выражаясь. В самой Ливонии членов Ордена за глаза зовут блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонская конфедерация — это союз пяти мелких княжеств, и у них нет своего Бастиона. Они ведь и без Ордена технологически отстают на полвека. Представьте их отношение к организации, которая принципиально отвергает технологии, при том что Ливонии этих технологий самой не хватает. Орден силён магически, это верно, и ливонские князья его побаиваются, потому что армия подготовленных придурковатых боевых магов — аргумент серьёзный. Терпят, но не любят. Есть высокий шанс, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто пожмёт плечами и отвернётся.

Я вернулся к столу и сел, положив обе руки на столешницу. Перед глазами лежала карта с пометками Коршунова, и за простыми линиями проступали контуры чего-то значительно большего, чем разведывательный доклад.

Бастион вне системы. Захваченный организацией, которую не любят даже собственные соотечественники. Законсервированный, но не разрушенный. Отбить его — не война с коллективной системой Бастионов, а война с фанатиками, за которых никто не вступится. Белорусские княжества, лишённые промышленного сердца полвека назад, станут естественными союзниками в операции по «освобождению» их собственного Бастиона. Москва, поставляющая Белой Руси оружие и получающая взамен сырьё, может отнестись к этому по-разному, но прямо воевать против возврата Бастиона законным хозяевам — дипломатически невозможный ход.

Улыбка, которую я ощутил на собственном лице, была скупой и жёсткой, совсем непохожей на ту, которой я улыбался Ярославе или друзьям за обеденным столом. Так улыбался полководец, разглядевший на карте брешь в построении противника, через которую можно было ударить.

— Родион, — сказал я, — мне нужно знать об Ордене всё. Численность, структура командования, расположение гарнизонов, боеспособность, слабые звенья. Отдельно — Белая Русь. Кто из тамошних князей реально правит, кто кому должен, кто ненавидит Орден открыто, кто молча терпит, а кто и вовсе испытывает глубокие финансовые симпатии, — я потёр большим пальцем указательный. — Если мы туда полезем, мне нужно понимать, на кого можно опереться. Сроки?

Коршунов прищурился, прикидывая объём работы.

— Если подключить людей на месте и попробовать зайти через купеческие каналы по Двине, недели две на первичную картину. Для полной — не меньше месяца.

— У тебя три недели, — отозвался я. — Приоритет выше среднего.

Начальник разведки кивнул, собрал бумаги обратно в папку и поднялся. У двери он обернулся, и в его прищуренных глазах мелькнул азарт. Настоящий, охотничий азарт человека, почуявшего крупную дичь.

— Так точно, — бросил он и вышел, притворив за собой дверь.

Я остался один. За окном над крышами цитадели догорал закат, окрашивая небо над Угрюмом в тяжёлые багровые тона. На столе лежала карта с наброском Минского княжества, и маленький прямоугольник Бастиона в его центре казался тем самым недостающим камнем, который я безуспешно искал в фундаменте собственных территорий.

Путь до него был длинным. Через чужие земли, через армию фанатиков, через дипломатические минные поля, где каждый неверный шаг грозил объединить против меня силы, которым я пока не мог противостоять. Предстояло собрать разведданные, выстроить союзы, подготовить армию и выбрать момент.

Сегодня достаточно было знать, что камень существует. Остальное — вопрос времени и работы.

Дождь хлестал по витражным окнам кабинета, размывая вид на Даугаву, превращая её в мутную серую полосу. Князь Густав фон Рохлиц стоял спиной к двери, скрестив руки за спиной, и наблюдал за каплями, стекавшими по стеклу. Каждая из них прочерчивала собственную дорожку, сливаясь с другими или исчезая, прежде чем добраться до подоконника. Государь любил дождь. В такие дни замок пустел, придворные разбегались по своим покоям, и можно было думать, не отвлекаясь на бесконечный поток посетителей с прошениями и жалобами.

Сегодня, впрочем, думать не хотелось. Хотелось ругаться и, возможно, даже топать ногами.

На столе из тёмного ореха лежали три листа. Первый — рапорт графа фон Хассельдорфа из приграничного Креслау, написанный нервным, прыгающим почерком человека, которого трясёт от злости. Второй — жалоба старшины торгового каравана, составленная куда аккуратнее, с приложением описи конфискованного товара и перечнем убытков. Третий — короткая, в четыре строки, записка от комтура Ордена Чистого Пламени, в которой сообщалось, что «означенный подданный задержан в соответствии с внутренним уставом Ордена до выяснения обстоятельств» и что «Конфедерация будет уведомлена о результатах дознания в установленном порядке».

Густав перечитал записку дважды. «В установленном порядке». Порядок, разумеется, устанавливал сам Орден. И сроки тоже.

Негромкий стук в дверь оторвал князя от созерцания дождя.

— Войдите.

В кабинет вошёл Янис фон Ланге, канцлер Рижского княжества. Худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с узким лицом и тонкими бесцветными губами, которые, казалось, никогда не складывались в улыбку. Фон Ланге служил ещё отцу Густава и за тридцать лет на посту канцлера выработал привычку входить в кабинет бесшумно, садиться без приглашения и говорить только по существу. Густав ценил все три качества.

Чиновник опустился в кресло напротив стола, положив перед собой кожаную папку, и молча посмотрел на три листа, лежавших перед князем. Его взгляд задержался на записке комтура чуть дольше, чем на остальных.

— Креславский инцидент, — произнёс фон Ланге без вопросительной интонации.

— Креславский инцидент, — подтвердил Густав, отходя от окна и садясь за стол. — Плюс караван Штольберга. Плюс арестованный инженер. Три подарка за одну неделю.