Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 51

Конрад дождался, пока зал опустеет, и повернулся к маршалу, не успевшему покинуть своё место. Выражение его лица смягчилось. Жёсткие складки у рта разгладились, серо-голубые глаза потеплели на полградуса, и перед Дитрихом оказался не Гранд-Командор, отдающий приказы, а пожилой наставник, озабоченный делами своей паствы.

— Задержись, — сказал он, опускаясь на стул и жестом предлагая Дитриху сесть напротив, — мне нужно знать другое.

Фон Ланцберг сел, положив руки на стол. Пальцы маршала были расслаблены, спина ровной, лицо внимательным. Конрад знал эту манеру: Дитрих слушал всегда одинаково, независимо от того, соглашался он или нет.

— Молодые рыцари, — начал Конрад, помолчав. — Я слышу, что среди них идут разговоры. Ропщут. Сомневаются в доктрине, в целесообразности запрета на технологии, в нашей способности противостоять армиям с пушками одной магией. Насколько это серьёзно?

Дитрих не ответил сразу, выдержав паузу, ровно такую, какую выдерживал бы человек, добросовестно обдумывающий вопрос.

— Ропщут, — признал он, кивнув. — Особенно те, кого забрали из семей побогаче. Сыновья торговцев, мелких дворян, городских ремесленников. Они выросли с магофонами в руках, видели автомобили, слушали музыку из Эфирнета. Для мальчишки из нищей деревни, который до Ордена не видел ничего, кроме грязи и голода, доктрина принимается легко, потому что ему не от чего отказываться. А тот, кто знал другую жизнь, смотрит на наши мечи и молитвы и видит в этом не мудрость, а слепоту.

Конрад слушал, медленно поглаживая перстень Гранд-Командора большим пальцем правой руки. Привычный жест, который Дитрих видел тысячу раз.

— И всё же я бы не назвал это угрозой, — продолжил маршал, позволив голосу чуть потеплеть, как позволял себе в разговорах наедине. — Молодые всегда сомневаются. Это нормально. Сомнения проходят, когда приходит опыт. Через пять лет службы большинство из них будут повторять устав так же уверенно, как мы с вами.

Конрад кивнул. Именно этого он хотел услышать, и Дитрих знал, что именно этого от него ждут. Гранд-Командор провёл в Ордене больше полувека. Он помнил, как сам, семнадцатилетним послушником, лежал в келье после отбоя и думал о том, что за стенами Бастиона есть автомобили, электричество, целый мир, движущийся вперёд, пока Орден стоит на месте. Потом прошли годы, пришли походы, пришла вера, выстраданная и подтверждённая собственными глазами: княжества, зависящие от Бастионов, деградируют, аристократия, окружённая техникой, вырождается в изнеженных интриганов-слизняков. Сомнения ушли, как уходит утренний туман, оставляя после себя ясность. То же произойдёт с молодыми. Так было всегда.

— Следи за ними, — сказал Конрад, поднимаясь. — Не жёстко. С пониманием. Молодости свойственно искать лёгких путей, а пушки кажутся лёгким путём, пока не увидишь, что происходит с людьми, которые на них полагаются. Мы покажем им это на примере этой армии. Когда их техника разобьётся о нашу веру, вопросы отпадут сами.

— Да, Гранд-Командор, — ответил Дитрих, поднимаясь следом.

Конрад положил ему руку на плечо. Тяжёлая ладонь с узловатыми пальцами легла на наплечник маршальского доспеха, и жест этот был настолько привычным, настолько отеческим, что фон Ланцберг на мгновение стиснул зубы, прежде чем позволить своему лицу ответить ровной, благодарной полуулыбкой.

— Ты мой лучший командир, Дитрих, — сказал Конрад негромко. — Я знаю, что ты видишь вещи, которых не вижу я. Это твоя сила. Просто помни, что не всякое видение верно. Иногда старый человек, который смотрит прямо, видит дальше, чем молодой, который смотрит вокруг.

Маршал склонил голову, принимая слова, и вышел из зала, аккуратно закрыв за собой тяжёлую дверь. Шаги его стихли в коридоре, и Конрад остался один в большой комнате с погасшими зеркалами и запахом свечного воска.

В этот раз опасность, нависшая над ними, носила совершенно иной масштаб, однако он не испытывал страха. Угрозы приходили и уходили, а Орден стоял. Стоял, потому что верил. Потому что каждый рыцарь от послушника до Гранд-Командора знал простую вещь: маг, положившийся на свой дар и свою волю, сильнее любой бездушной машины. Русский князь привёз пушки. Превосходно. Пушки ломаются, порох кончается, расчёты гибнут. Магия не ломается, не кончается и не гибнет, пока жив тот, кто ею владеет.

Глава 17

Утренний свет падал косыми полосами через высокие окна кабинета, высвечивая пылинки над массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Ярослава откинулась на спинку кресла и посмотрела на стопки документов так, как смотрела бы на вражеский строй перед атакой — с холодным прищуром, прикидывая, откуда бить в первую очередь.

Третья неделя без Прохора. Третья неделя за этим столом, который до сих пор неуловимо пах им. Она машинально провела пальцами по глубокой царапине на столешнице, оставленной то ли ножом, то ли каким-нибудь артефактом, и подтянула к себе верхнюю папку.

Жалобы. Донесения. Прошения. Три аккуратные стопки, разложенные секретарём по категориям, и каждая норовила вырасти за ночь, пока Засекина спала.

Чиновник из казначейства просил согласовать выплаты по контракту с поставщиками леса. Условия договора оказались составлены так мутно, что обе стороны трактовали их в свою пользу, и служащий из команды Белозёрова, вместо того чтобы решить вопрос самостоятельно, прислал докладную записку на полторы страницы, усыпанную оборотами вроде «в свете неоднозначности формулировок» и «при условии дальнейших консультаций». Ярослава дочитала до середины второго абзаца, почувствовала, как сводит челюсть от скуки, и отложила записку, пометив на полях: «Перечитать на свежую голову. Не бросать в камин». Последнее было подчёркнуто дважды.

Следующим шёл рапорт полковника Огнева. Некий боярин из-под Суздаля пожаловался на патруль Стрельцов, который, преследуя Бездушных, зашёл на территорию его имения, нарушив границы между княжествами. Этот предприимчивый аристократ требовал компенсации за вытоптанное озимое поле и публичных извинений. Ярослава перечитала требование дважды, подняв бровь со шрамом. Стрельцы гнали Стригу, которая, судя по рапорту, выпила стадо коров на соседнем хуторе вместе с пастухом, а боярин озаботился озимыми.

Подумав, она подписала резолюцию Огневу: «Компенсацию за поле одобрить по рыночной стоимости. Извинений не приносить. Если боярин настаивает на извинениях, направить ему копию устава Стрельцов с пометкой о праве преследования на любой территории Содружества».

Из Ярославля пришло прошение от группы купцов, просивших пересмотреть торговые пошлины на ввоз ткани. Конкуренция с костромскими мануфактурами, писали они, «душит местных ремесленников». Ярослава знала этих ремесленников. Точнее, знала тех, кто стоял за ними: бывшие поставщики Шереметьева, привыкшие за десять лет к монопольным ценам и отсутствию конкуренции. Пошлины, которые ввёл Прохор, были справедливыми, и менять их она не собиралась. Отказ она составила в трёх строках, без «в свете» и «при условии».

Бумаги множились, и Ярослава ловила себя на мысли, что каждая из них по отдельности казалась пустяковой. Контракт с лесорубами. Вытоптанное поле. Ткацкие пошлины. Мелочь, пыль, ерунда по сравнению с тем, чем занимался Прохор где-то за тысячу километров отсюда. Однако из этой пыли складывалось управление четырьмя территориями, и если позволить ей накопиться, она погребёт под собой всё, что он выстроил.

Засекина потёрла переносицу и вспомнила, как командовала Северными Волками. Там всё работало по-другому: приказ, выполнение, результат. Разведка доложила, что в деревне вражеские наёмники, значит, отряд выступает на рассвете. Кто-то из бойцов нарушил дисциплину — десять кругов по лагерю в полной выкладке. Всё ясно, всё чётко, всё умещается в голове одного командира. Здесь же каждое решение обрастало бумагами, формулировками и «сезонными нуждами», за которыми прятались чьи-то интересы. И Прохор разгребал этот ворох ежедневно, часами. Сидел за этим самым столом, разбирая чужие дрязги, хотя мог бы одной мыслью размолотить камень в щебень.