Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 52

Ярослава поймала себя на непривычном чувстве. Она и раньше уважала мужа как воина и стратега, как человека, способного повести за собой армию. Здесь же, за его столом, утопая в бумагах и жалобах, она начинала понимать его с другой стороны. Терпение, с которым Архимагистр, повелитель металла и камня, ветеран сражений, ежедневно вникал в пошлины, контракты и боярские склоки, вызывало чувство, которому она затруднялась подобрать название. Восхищение, пожалуй, было ближе всего.

Она отодвинула стопку жалоб и взяла отдельный конверт, лежавший поверх остальных. Рапорт от Артёма Стремянникова, помеченный грифом «срочно». Ярослава вскрыла его, пробежала глазами по ровным строчкам финансиста и положила на стол, расправив ладонью.

Трое бояр из Костромского уезда одновременно задержали налоговые платежи и не выполнили поставки фуража для гарнизонных лошадей. Рогожин, Тарусин и Мерешков. Объяснение у всех троих совпадало слово в слово: «неурожай сена из-за засухи, пересчитываем доходы». Стремянников приложил к рапорту справку из Земледельческого приказа, которая княгине показалась весьма и весьма любопытной.

Ярослава сложила руки на столе, переплетя пальцы. Она чувствовала знакомое покалывание в висках, которое появлялось, когда кто-то пытался играть с ней в игры, принимая за дурочку. Проверяют. Трое сразу, синхронно, одними и теми же словами. Смотрят, как поведёт себя «баба на хозяйстве». Можно ли не платить. Можно ли не поставлять. Можно ли потихоньку отщипывать от обязательств, пока в кресле сидит не Платонов, а его жена.

Ярослава вызвала Рогожина, самого влиятельного из троих. Тот приехал на следующий день.

Боярин вошёл в кабинет неспешно, держа под мышкой кожаную папку с документами. Грузный мужчина лет пятидесяти с обвисшими щеками и маленькими глазами, утонувшими в складках одутловатого лица. Одет дорого, пальцы унизаны перстнями, на лацкане золотая булавка с костромским гербом. Поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и устроился в кресле напротив стола, разложив бумаги веером с видом человека, привыкшего, что его слушают.

Ярослава выдержала пять минут объяснений. Рогожин говорил размеренно, обстоятельно, подкрепляя каждую фразу ссылками на «объективные обстоятельства» и «климатические факторы». Он даже принёс какие-то таблицы.

— Засуха, — повторила Ярослава ровным голосом, когда боярин умолк.— Неурожай.

Рогожин кивнул с видом человека, терпеливо ожидающего сочувствия.

— Интересно, — произнесла она задумчиво, опёршись локтем о подлокотник. — Боярин Милославский тоже жаловался на засуху, однако налоги внёс и фураж поставил в полном объёме. Боярин Зыков, чьё имение стоит в тридцати вёрстах от вашего, выполнил все обязательства без единой задержки.

Она выдержала паузу, наблюдая за тем, как ухмылка на лице Рогожина медленно тает, уступая место настороженности.

— Я спросила у главы Земледельческого приказа, в чём же разница.

Ярослава открыла папку, лежавшую перед ней, и развернула её так, чтобы боярин мог видеть цифры.

— Оказалось, никакой. Более того, урожайность в Костроме в этом году оказалась в пределах нормы, а имения вас и ваших товарищей расположены ближе к реке, чем у большинства соседей. Засухой там и не пахнет.

Она закрыла папку и откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Серо-голубые глаза смотрели на Рогожина в упор, и тому, видимо, стало не по себе, потому что он зашевелился, переложил свои бумаги, потянулся к папке, словно собираясь показать ещё какие-то таблицы.

— Значит, дело не в засухе, — подытожила Засекина. — Дело в том, что вы решили проверить, как поведёт себя женщина в отсутствие мужа.

Рогожин побагровел. Рот его приоткрылся, пальцы скомкали край бумаги, и он начал что-то бормотать о «неверной трактовке» и «добросовестном заблуждении», но Ярослава не дала ему закончить.

— У вас есть три дня, чтобы погасить задолженность и поставить фураж по контракту, — произнесла она тем голосом, которым отдавала приказы Волкам перед боем: ровным, негромким и не допускающим кривотолков. — Если не выполните, дело передаётся в Сыскной приказ для расследования умышленного саботажа, и Крылов получит указание провести инспекцию ваших складов.

Она позволила имени повиснуть в воздухе. Григория Крылова, «цепного пса Платонова», как звали его за глаза, бояре знали отлично. Знали, что от него нельзя откупиться ложью и уловками, что его Талант вскрывает враньё, как нож вскрывает консервную банку, и что этот человек ни разу за всю свою карьеру не закрыл дело без результата.

— При обнаружении сокрытых запасов, — продолжила Ярослава, чуть подавшись вперёд, — напоминаю, что вам грозит конфискация имущества и тюремный срок от пяти лет.

Рогожин встал. Ухмылки, с которой он входил в кабинет, больше не существовало. Он стоял перед столом, прижимая к животу свою кожаную папку с бесполезными таблицами, и лицо его приобрело оттенок варёной свёклы. Пробормотав что-то о «скорейшем исполнении обязательств», боярин поклонился, на этот раз заметно глубже, и вышел, прикрыв за собой дверь с аккуратностью человека, которому объяснили, что шутки кончились.

Ярослава подождала, пока его шаги стихнут в коридоре, и снова посмотрела на стопки бумаг. Они никуда не делись. Утренние жалобы, дневные донесения, вечерние прошения — бесконечный конвейер чужих проблем, не стихающий ни на день.

Она выдохнула, подтянула к себе следующую папку и раскрыла её.

Записка от агента Коршунова пришла по обычному каналу. Тимур Черкасский вскрыл пробежал глазами по ровным строчкам шифра и задержался на ключевой фразе: «Торговый представитель из Смоленска. Некий Воскресенский. Формальная цель — закупка льна. Рекомендуем присмотреться».

Пиромант отложил записку и побарабанил пальцами по столешнице, глядя в окно на главную площадь, залитую осенним солнцем. Смоленск. Потёмкин. Стоило ожидать. Официально Прохор инспектировал южные границы, а затем планировал визит к Разумовской в Тверь. Легенда, запущенная Коршуновым, выглядела убедительно и объясняла отсутствие князя на несколько недель. Вопрос заключался в том, поверил ли в неё Потёмкин или решил воспользоваться любым отсутствием хозяина, чтобы прощупать тылы. Черкасский свернул записку, убрал во внутренний карман и вызвал Лыкова.

Никита явился через десять минут. Бывший наёмник, переведённый в распоряжение ландграфа по рекомендации Коршунова, выглядел неприметно: жилистый, среднего роста, с блёклыми серыми глазами и лицом, которое забываешь сразу, стоит отвернуться. Именно за это Тимур его ценил.

Обозначив ему проблему, ландграф добавил:

— Мне нужны глаза и уши рядом с ним. Хочу знать, с кем говорит, куда ходит, чем интересуется.

Лыков кивнул, забрал записку и вышел так же тихо, как вошёл.

Через два дня Никита вернулся с докладом, подтвердившим худшие подозрения Тимура. Воскресенский вёл себя как угодно, только не как торговец льном. Он побывал на трёх складах, но нигде не спрашивал о качестве волокна, не интересовался объёмами и не знал текущих рыночных цен. Когда один из купцов назвал стоимость за пуд, смоленский гость согласно покивал и перевёл разговор на другое. Зато его дважды замечали возле казарм Стрельцов на Заречной улице, где он «прогуливался», останавливаясь покурить у ворот, и ещё раз у здания армейского штаба, откуда он вышел с видом человека, прикидывающего толщину стен. Трактирщик с Торговой площади сообщил, что смоленский гость за ужином расспрашивал посетителей о военных обозах: часто ли проходят через город, какого размера бывают колонны. Неделя прошла, и Воскресенский не заключил ни единой сделки. Ни одного контракта, ни одного задатка, ни одной расписки.

Тимур выслушал доклад, стоя у окна, заложив руки за спину. Арестовать разведчика было бы проще всего. Допросить, выбить имена, отправить назад в Смоленск по частям. Или даже единым прожаренным куском, для наглядности. Ландграф усмехнулся собственным мыслям и тут же отбросил их. Прохор бы не одобрил, и дело было даже не в одобрении. Мёртвый шпион расскажет Потёмкину только о провале, а живой расскажет ровно то, что ему покажут.