Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 16

— Вы необычайно милы, Гавриил Модестович. Если что-то будет вам угодно, всегда можете рассчитывать на поддержку нашей семьи. Хотя после утраты нашего кормильца немногое мне доступно…

— Мы все горячо поддерживаем визит инспектора! — воодушевлённо заявил Климент Борисович. — И надеемся, что ваше пребывание оставит лишь самые приятные впечатления!

— А дабы впечатление было полным, — продолжил Иван Фомич, — немедля зову всех на званый ужин в честь господина Вяземского. Не откажите, сударь, почтить присутствием мой незатейливый купеческий дом.

— Не такой уж и незатейливый, — с улыбкой заметила мама. — Иван Фомич — у нас человек необычайной скромности и щедрости.

— Почту за честь, — ответил Вяземский.

Выслушав все эти тирады, я поспешила отдалиться от светского воркования. Меня возмущало, как быстро от печали все перешли к лести и заигрываниям. Моя душа точно не была к такому готова. Да и тёмные загадки не давали мне покоя.

Глава 22.

Немного погодя, когда мероприятие уже мало походило на поминки по усопшему, я очутилась одна на балконе. Хотелось подышать свежим воздухом. В одиночестве. Однако довольствовалась я уединением недолго. Кто-то приблизился ко мне сзади. Я побоялась, что опять Фёдор Толбузин решил испытать мои нервны на прочность.

К счастью, это был другой господин.

— Гавриил Модестович, — выдохнула с облегчением. — Вы всегда подкрадываетесь, как привидение.

— Должность инспектора обязывает соблюдать предельную осторожность и уметь оставаться незаметным в определённые моменты.

— А ещё любезничать со всеми и каждым, — хотела я его немного поддеть.

Но князь нисколько не оскорбился.

— И это тоже, Пелагея Константиновна, — он подошёл ближе и встал рядом со мной у балконного ограждения. — Полагаю, вам крайне неприятны светские курбеты.

— Правильно полагаете, — вздохнула я.

Инспектор посмотрел на меня прямо:

— Такова природа человеческая. В конце концов жизнь воспаряет над смертью.

— И это мудро. Вот только никак не могу смириться с тем, что матушка так активно сватает меня за Фёдора. Она даже изволила пригласить всё его семейство к нам на чай.

— Что же в этом плохого?

— Ничего! — выпали сердито. — Кроме того, что час назад схоронили моего отца, а в его гибели, не исключено что виновны как раз Толбузины.

— Тише, Пелагея Константиновна, — Вяземский обернулся через плечо, проверяя не слышит ли нас кто. — Не стоит заговаривать о том здесь. Даже у стен есть уши. А ваши подозрения пока ни на чём не основаны.

— Считаете, я схожу с ума?

— Нет, я так не считаю. И принимаю вашу точку зрения. Кроме того, разделяю до некоторой степени ваше возмущение.

Я снова ощутила, какое неимоверное облегчение знать, что тебя воспринимают всерьёз. Хоть кто-то.

— Спасибо вам, Гавриил Модестович. Я уже всю голову сломала, размышляя на тем, что мы нашли. И, клянусь вам, чует моё сердце — Толбузины причастны. Потому никаких посиделок с ними я не желаю.

— Напрасно, — возразил инспектор.

Я немного растерялась:

— Как это понять — «напрасно»?

Он покачал головой со сдержанной улыбкой:

— Негоже упускать возможность присмотреться к потенциальному врагу. Рано или поздно злоумышленник, если таковой имеет, обязательно проявит себя. Будьте покойны.

Поразмыслив над этими словами, я согласно кивнула:

— И снова вы правы. Но мне уже начинает казаться, что я готова подозревать всех и каждого. Я в самом деле скоро лишусь рассудка.

— Не лишитесь, — Гавриил Модестович тронул меня за руку, и я обернулась к нему. Жест был лёгким, невесомым, но значимым для меня. — Вы всегда можете поделиться со мной любимыми вашими подозрениями. И я тоже не сижу без дела. Я отслеживаю состояние бушлатов станционных работников.

— И… это что-то дало? — спросила я с надеждой.

Улыбка совсем погасла на его губах.

— Ровным счётом ничего. Но отчаиваться пока рано.

— Если долго мучиться, что-нибудь получится… — пробормотала я невесело.

— Именно так, — князь снова тихо улыбнулся. — Пелагея Константиновна, мы оба должны быть осторожны, не терять бдительности, но и отдаваться на волю отчаянию. Я постоянно нахожусь на станции и могу следить за происходящим изнутри, а вы, — он чуть пригладил мою кожу, а затем совсем убрал руку, — вы можете лучше влиться в общество и разузнать другие, возможно, не менее интересные факты.

— Я постараюсь, — ответила едва слышно.

Мы без слов кивнули друг другу, и искра надежды в моей душе снова воспылала. Да, сдаваться рано.

Глава 23.

Утром среды я отправилась в булочную. Хотелось просто прогуляться и развеяться, не думая ни о чём. Потому что напряжение моё только копилось и, кажется, недалеко уже было до настоящей паранойи.

Вот как, например, сейчас, выходя из дома, я заметила краем глаза какое движение — словно чья-то тень на мгновение мелькнула в поле зрения, а затем немедленно растаяла. Я повернулась через плечо — никого.

Да, пожалуй, насчёт лишения рассудка я не зря беспокоилась. Невозможно постоянно тревожиться и сидеть как на иголках. Но бездействие угнетало страшно. Я ровным счётом ничем не занималась, только барахталась в собственных мыслях и грызла себя. Пора было прекращать.

Вышла из дома и направилась вниз по улице. По дороге несколько раз оборачивалась, но замечала лишь случайных прохожих. Однако чувство, что кто-то следует за мной, не отпускало.

Ну, как тут не сойти с ума?..

Добравшись до дверей хлебной лавки, я ещё раз осмотрелась. Затем вошла внутрь и стала дожидаться своей очереди. Передо мной стоял всего один покупатель, и я его узнала — Савелий Игнатов, один из обходчиков. Мне не очень-то хотелось заговаривать с ним, потому отошла на полшага и стала бесцельно рассматривать ассортимент магазинчика.

А продавалось тут много всего разного. В моё прошлое время такой магазин назвали бы супермаркетом, потому что здесь имелся самый широкий ассортимент, а не только хлеб.

— Пряников лимонных полфунта, «театральных» четвертачок, — диктовал заказ Савелий. — Махорочки… ну, побольше. Полукопчёной фунт. И «штоф»… Ага. Два.

— Всё? — поинтересовался лавочник.

— Да селёдки бы ещё. Из залома дай, не из простой-то, деньги есть сегодня.

Вот тут и я уже заинтересовалась. Игнатов в довесок запросил мочёных яблок и сыру. Лавочник, недоверчиво шевеля усами, всё аккуратно складывал в протянутый Савелием мешок. У обходчика так и светились глаза в предвкушении богатой трапезы. А я тем временем уже вовсю следила за ним и хмурилась. Брови мои ещё ближе сдвинулись друг к дружке, когда Игнатов протянул для оплаты целковый.

— Ох! — резко обернулся Савелий, обнимая свои покупки, и тут же наткнулся на меня. — Пелагея Константиновна! Доброго ж вам здоровьичка!

— И тебе не хворать, Савелий. Я смотрю, у тебя праздник какой?

— А как ж! — усмехнулся он бодро. — Сказано ж в святой книжинке: «Се же день, который сотворил Господь: радуемся и веселимся в оный!» Вот и радуюсь, Пелагея Константиновна! Радуюсь!

— А до получки-то ещё прилично дней… — задумчиво протянула я.

— Ну так, — обходчик гордо выпятил грудь, — у простых работяг тоже свой капитал имеется.

— Ты никак в карты выиграл? — спросила вполне добродушно.

— Да помилуйте! Какие ж карты?! Негоже картишками промышлять человеку во Христе! — Игнатов даже перекрестился для убедительности.

— Ну, «штофами» злоупотреблять тоже писанием не велено.

Обходчик немного смутился:

— Да оно ж, за здравие-то, не грешно. Только пользы для. Помаленьку. И… это… Батюшку вашего помяну. Славный был человек. Большой начальник, — Игнатов погрустнел, но затем добавил уже весело: — Пойду ж я! Доброго вам денёчка, Пелагея Константиновна!

— И тебе, Савелий. И тебе, — пробормотала я, однако обходчик меня уже не слышал — на всех парах, развесёлый, он мчался восвояси, дабы скорее отведать и колбасы, и конфет, и «штофом» закусить.