Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 26

— Вон! Вон отсюдова!..

Что-то вновь грохнуло ещё громче, чем прежде. Почти одновременно из кабинета вылетел Фёдор. На него было страшно смотреть — испуганный, побледневший, он буквально был в истерике.

Быстро закрыв дверь, он повернулся к нам. Крики Климента Борисовича немедленно стихли, да и мы с Савелием не знали, что сказать. Немая сцена продолжалась с минуту. Затем Фёдор резким движением одёрнул сюртук и немедля удалился быстрым шагом.

Я проводила его глазами, всё ещё пребывая в шоке.

— Что ж это такое, сударыня? — проронил Игнатов у меня за спиной.

— Магнитный бури, — наобум ляпнула я.

— Чавось?

— Да так, — я тряхнула головой. — Должно быть, проблемы какие-то.

— Так-то оно так, — пробормотал обходчик и шмыгнул носом. — Ох, и неспокойно у нас что-то ты нынче…

— Твоя правда, Савелий, — тихо согласилась я. — Твоя правда…

Глава 36.

Наступил урочный день — пятница. С раннего утра маменька не давала мне продыху и заботилась о моём внешнем виде куда больше, чем я сама.

— Нет, это платье не годится, — бормотала Евдокия Ивановна, отбрасывая в сторону забракованный наряд. — Ты должна выглядеть превосходно.

— Было б перед кем красоваться… — вздыхала я, но не мешала ей.

— Да как же это не перед кем? — возмущалась мама. — Пелагея, прошу тебя брось эти свои глупости. И коль скоро Фёдор пригласит тебя на танец, не вздумай отказывать.

На эту реплику я решила стоически промолчать.

— Кроме того, там ведь будет этот князь… — продолжила рассуждать, а у меня одновременно ёкнуло сердце, однако постаралась не выдать своего волнения. — А ведь он, насколько мне известно, неженат…

— Таких подробностей я не знаю, — ответила я, напуская на себя безразличие.

Евдокия Ивановна укоризненно покачала головой. Не нужно было обладать экстрасенсорными талантами, чтобы понять, о чём она подумала: мол, в голове у тебя, Пелагеюшка, сплошные опилки, другая бы девица на твоём месте уже бы скакала до потолка от мысли, что ей предстоит званый ужин в компании двух потенциальных женихов. Однако мама тоже решила придержать язык за зубами. Только кинула мне наконец выбранное платье с безапелляционным указанием надеть именно его.

Впрочем, я была не против, что выбор в данном случае сделали за меня — он меня вполне устраивал. Это было платье из плотного тёмного-вишнёвого шёлка, достаточно строгое, а не фривольное, — всё-таки траур по отцу продолжался. Но при этом достаточно нарядное и благородное. Мне это пришлось по душе.

За мной заехали ровно в тот час, который был назначен, — в шесть вечера. Экипаж Толбузиных я узнала издали: чёрный, добротный, без излишеств, но с претензией на солидность. Лошади вычищены, кучер сидит прямо, словно его самого пригласили на званый ужин, а не везти туда других. Климент Борисович не любил мелочей, которые могли бы быть истолкованы как неуважение, — особенно теперь, когда он занимал свой пост.

— Пелагея Константиновна, — с подчеркнутой вежливостью произнёс он, подавая мне руку. — Рад, что вы согласились составить нам компанию.

Я ответила тем же тоном и с тем же выражением лица, какое за последние месяцы научилась надевать почти автоматически: сдержанным, ровным, без излишней теплоты. Внутри же отметила, что Климент Борисович сегодня особенно аккуратен — и в словах, и в движениях. Значит, вечер для него важен.

В экипаже уже сидели его жена и Фёдор. Последний, заметив меня, оживился заметно больше, чем позволяла простая вежливость. Он приподнялся, поспешно освободил место рядом с собой и улыбнулся — широко, почти победно. Однако я предпочла сесть напротив. Его улыбка дрогнула, но он быстро взял себя в руки.

— Вы сегодня… — начал Фёдор и замялся, явно подыскивая слово. — Очень к лицу вам это платье, Пелагея.

— Благодарю, — ответила я и отвернулась к окну.

Жена Климента Борисовича, сидевшая рядом с мужем, одарила меня долгим, оценивающим взглядом — из тех, что не имеют ничего общего с искренним интересом. Я знала этот взгляд. Он означал: «Сколько хлопот, и всё напрасно».

Ехали мы молча. Колёса глухо постукивали по мостовой, фонари уже зажгли, и город, привычно шумный днём, к вечеру словно втягивал голову в плечи. Я смотрела на знакомые улицы и ловила себя на странном ощущении: чем дальше мы удалялись от станции, тем меньше мне хотелось оказаться в доме купца Лебедева.

Дом, впрочем, оказался именно таким, каким я его и представляла. Двухэтажный, каменный, с широким крыльцом и резными перилами, он словно говорил каждому входящему: «Здесь живёт человек, которому есть что показать». В окнах горел яркий свет, изнутри доносился гул голосов, и я поняла, что мы прибыли не первыми.

— Князь уже здесь, — негромко заметил Климент Борисович, выходя из экипажа и кивком указывая на стоявшую у крыльца коляску с гербом.

Эта новость прошла по мне холодком. Я не видела Вяземского с позавчера — у него были другие дела, и встреча за столом, в окружении людей, каждый из которых имел свой интерес, казалась мне куда более опасной, чем разговор наедине.

Нас встретил сам хозяин. Иван Фомич Лебедев был, как всегда, безупречен: тёмный сюртук, безукоризненно повязанный галстук, улыбка, от которой трудно было отделаться.

— Ах, какие гости! — воскликнул он, словно мы явились не по приглашению, а стали приятным сюрпризом. — Прошу, прошу, дом наш сегодня открыт для добрых людей!

Жена его, полная, ухоженная дама с живыми глазами, тут же взяла на себя хлопоты по размещению гостей, а рядом с ней появилась их дочь.

И тут я наконец поняла, зачем на самом деле был устроен этот вечер. Не только в честь князя, но и… с явной претензией на более тесное сближение.

Девушка была хороша — не броской, но той спокойной красотой, которую легко представить рядом с достойным мужем. Она держалась чуть скованно, но в глазах её мелькало нетерпение. Звали дочь Лебедева Варвара. Её усадили так, чтобы она неизбежно оказывалась в поле зрения и князя, и Фёдора. Меня же посадили поодаль — вежливо, уважительно, но так, чтобы я не мешала главному действу.

Когда появился князь, разговоры стихли. Гавриил Модестович вошёл без спешки, оглядел присутствующих быстрым, цепким взглядом и кивком ответил на приветствия. Он был одет просто и строго, и на фоне купеческой роскоши это производило странное впечатление — словно в комнату вошёл человек, которому не нужно ничего доказывать.

Его взгляд задержался на мне ровно на одно мгновение — но этого хватило, чтобы я ощутила себя так, будто меня вновь осматривают не как гостью, а как часть сложного механизма.

За столом заговорили о пустяках. О погоде. О грядущем Рождестве. О том, как развивается нынче торговля и какое важное место в этом занимает железнодорожное сообщение. Лебедев ловко направлял разговор, избегая острых тем, но стоило князю задать вопрос о поставках угля, как хозяин дома оживился заметно сильнее.

— Мы стараемся держать марку, ваше сиятельство, — говорил он, слегка наклоняясь вперёд. — Качество — прежде всего. Я всегда говорю: железная дорога — дело государственное, тут нельзя спустя рукава.

— Безусловно, — ответил Вяземский спокойно. — Именно поэтому в скорости будет произведена отдельная проверка запасов.

Он сказал это без нажима, но в комнате на миг стало тише. Я заметила, как Климент Борисович напрягся, а Фёдор перестал улыбаться.

— Проверки — дело нужное, — поспешил вставить Лебедев. — Порядок — прежде всего. А нам скрывать нечего.

— Вне всяких сомнений! — живо подхватил Климент Борисович. — Инспекция — есть инспекция. Мы только рады содействовать!

— Я рад это слышать, — кивнул князь и, словно между прочим, добавил: — Впрочем, всегда полезно, когда на месте есть люди, которые действительно понимают, как всё должно работать.

Я почувствовала, как несколько взглядов одновременно обратились ко мне.

— Вы, кажется, уже довольно освоились в новой должности, Пелагея Константиновна, — продолжил он, глядя прямо на меня.