Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 31

— А всё-таки задушевный у нас вечерок намечается! Так сказать, и отметим интеллектуальное просвещение, и заодно потопим в рюмке прошлые обиды!

— Обиды, говорите? — осторожно уточнила я, снимая перчатки. — На кого же вы обиду держите, Фёдор? Уж не на меня ли?

— Да как можно на вас сердиться, Пелагея? — развёл руками Толбузин. — Вы — сударыня почётная, пускай и со своими… сложностями.

— В таком случае, что же вы имели в виду? — спросил Вяземский.

— Ай, да неважно! — отмахнулся Фёдор. — А вот и дары нам уже несут! Не будем же терять понапрасну время! Нам же ещё наслаждаться театральным зрелищем.

Половой поставил целую бутылку «Шустовъ» на стол, присовокупив к ней три стопки. Я, разумеется, и не думала притрагиваться к выпивке. Так что свою стопку немедленно отставила. Гавриил Модестович же наполнил две рюмки, одну из которых пододвинул к Фёдору. Вторую оставил у себя, но даже не притронулся к ней, когда Толбузин уже осушил первую.

— Хорошо пошла! — объявил он, грохая рюмкой о стол. — Ну, как говорится, между первой и второй…

Вторую он налил уже себе сам.

— За напрасные ожидания! — прозвучал тост.

Можно было лишь поражаться тому, с какой скоростью Толбузин уничтожал пойло. У него в этом имелась почти профессиональная сноровка.

— Снова вы говорите загадками, Фёдор, — протянула я и улыбнулась ему. —Вы сегодня удивляете: то ли празднуете, то ли горюете… Не пойму…

— Ничего от вас не утаишь, Пелагея Константиновка, — пьяно улыбнулся Фёдор и икнул. — Потому вы мне так и глянетесь. И всё же в вас загадок не меньше… А что до меня… — он подлил третью стопку. — Так можно выразиться, я пирую на тризне!

Он рассмеялся, из чего стало понятно, что язык у Толбузина уже достаточно развязался.

— Как же такая тризна, Фёдор Климентович? — спросил инспектор.

— По моим напрасным надеждам, — с горечью усмехнулся сама себе Фёдор и уставился остекленевшими глазами на Гавриила Модестовича. — По иллюзии, что я хоть что-то значу для собственного родителя. Оказывается, значу ровно столько, сколько стоит пустая бутылка. Выпил — и выбросил.

Стало ясно, что он явно на взводе, и горечь в его словах была неподдельной. Вяземский вновь обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не может быть, чтобы Климент Борисович вас не ценил, — сказал князь. — Он же вас на службу устроил.

— Устроил! — Фёдор фыркнул и снова потянулся к графину. — Чтобы я у него на глазах киснул, бумажки перекладывал и… и исполнял его деликатные поручения! А потом, когда эти поручения исполнены, оказывается, что сделано-то всё не так!

Интересно. Очень интересно.

— Какие же поручения могут быть у помощника телеграфиста, кроме передачи сообщений? — спросила я, делая вид, что просто поддерживаю беседу.

Фёдор мрачно усмехнулся, его взгляд стал мутным и сосредоточенным.

— Ах, Пелагея Константиновна, вы и представить не можете! Вот, например, не далее как на той неделе… Призывает меня отец. Говорит: «Съезди-ка, Фёдор, в Никольское, к старосте Петру Васильевичу. Передай ему посылочку. Скажи, что от меня. И главное — ни слова посторонним, особенно касаемо содержимого и суммы». Ну, я человек подневольный, поехал. Передал всё старосте, слова отцовский тоже. Тот даже расписку какую-то дал, я её отцу привёз.

Он следующую стопку и слегка поморщился.

— И что же? — мягко подтолкнул его Гавриил.

— А через два дня отец меня как громом поразил! Вызвал, кричит, топает ногами! «Что ты там наговорил, болван?! О каких суммах ляпнул?! Теперь у старосты ко мне претензии, что я, видите ли, меньше оговоренного прислал! Весь договор под угрозой!» — Фёдор тряхнул головой, будто до сих пор не мог поверить. — А я-то что? Я слово в слово передал то, что велели! Ничего от себя не прибавил и не убавил! Получается, сам отец старосту обманул, а вину на меня свалил! Или староста врёт… Неважно! Главное — я крайний! Вечно я крайний!

Он говорил с обидой пьяного ребёнка, но для нас это пролило некоторый свет в туманной картине отношений Толбузиных. Климент Борисович явно вёл какие-то тёмные, личные финансовые дела на стороне, используя сына как слепого курьера. И, похоже, в этих делах было немало грязи и недоговорённостей. Ссора была свежая, болезненная. Полагаю, что именно та, свидетельницей которой я стала. Увы, никаких связей со станцией или смертью моего отца она не имела. Но это, тем не менее, означало, что у Толбузиных имелся целый пласт конфликтов, о котором никто не подозревал.

— Должно быть, просто недоразумение, — сказала я, стараясь звучать сочувственно. — Климент Борисович, наверное, просто был взволнован.

— Взволнован? — Фёдор горько рассмеялся. — Он был в бешенстве! Кричал, что я всё испортил, что из-за таких, как я, он «весь этот хлипкий дом карт» потеряет!

Какие ещё карты? О чём он?

— Я же лишь старался ему угодить! – голос Фёдора дрогнул, в нём послышались слёзы. — А он… он видит во мне только обузу.

Он опустил голову на руки. История с деревней и старостой была, казалось бы, бытовой склокой. Но фразы о «хлипком доме карт» заставляли насторожиться. О чём шла речь?

Гавриил Модестович посмотрел на меня и кивнул в сторону двери. Информация, хоть и не та, которую мы ждали, была получена. Фёдор тонул в жалости к себе и вряд ли мог сказать что-то ещё внятное. Пора было уходить — в театр.

— Что ж, — сказал Вяземский подымаясь, — уверен, проблемы отцов и детей неизбежны, но лишь на первый взгляд фатальны. Скоро всё забудется, Фёдор Климентович, и вы непременно помиритесь с Климентом Борисовичем.

— Вы полагаете? — глянул на него Фёдор с искренней надеждой.

— Нисколько не сомневаюсь. Нам же самое время отправляться. Как раз успеем к первому звонку.

— Да-да, вы правы. Только водку недопили…

— Ничего, возьмите с собой. Всё уплочено.

Я встала и двинулась к дверям, не дожидаясь, пока Толбузин разберётся со своим драгоценным подарком. Гавриил Модестович открыл передо мной дверь, мы вышли на воздух и остановились у порога, когда подоспеет Фёдор.

— Что думаете, Пелагея Константиновна? — вполголоса спросил князь. — Кажется, понятнее не стало.

— Зато стало занятнее, — ответила, потуже закутываясь в шаль.

И тут моё внимание привлёк бегущий по улице силуэт. Он так торопился, что чуть не сшиб проходившего мимо господина. Я мгновенно узнала Прошку — нашего станционного посыльного. Конечно, он отличался известной проворностью, но, чтобы так лететь, у него, должно быть, имелись серьёзные основания.

— Прошка! — крикнула я.

Мальчик застыл и обернулся.

— Прошка, куда ты так несёшься?

— Беда! – закричал он в ответ. – Беда на мосту! Поезд… сошёл с рельсов! Висит над самой Упой!

Ледяной ужас, острый и безошибочный, пронзил меня насквозь. Всё внутри оборвалось.

— Гавриил Модестович! — в испуге обернулась к инспектору.

— Извозчика! Немедленно к мосту! — не колеблясь, решил он.

Глава 43.

— Куда же вы?! Пелагея Константиновна! Гавриил Модестович?!

Я обернулась на крик позади. Повозка уже мчала нас прочь из центра, а Фёдор только-только выбежал из заведения с бутылкой наперевес. Он успел лишь разглядеть, как мы с Вяземским сбегаем в неизвестном направлении, и на лице его отразился настоящий ужас. Таким несчастным я Толбузина-младшего ещё ни разу не видела. Наверное, он готов был расплакаться. А у меня он вообще вывалился из головы. Всё, о чём я могла думать, так это об очередной катастрофе. И на сей раз, кажется, не менее страшной, чем гибель моего отца, потому что сейчас в опасности оказались десятки людей.

— Фёдор, мы едем на Упу! — крикнула я.

Скорее в собственное оправдание — вряд ли Толбузин хоть слово различил. Кучер гнал с такой скоростью, что встречный ветер разбивал все звуки.

Я едва услышала Прошку, когда он наспех стал объяснять ситуацию:

— Поезд прямо на путях стоит! А снизу-то — зажора! Льдищей по самые рельсы! — почти рыдал мальчик. — Мальчишки мне попалися — на Упу ходили! Они-то и завидели! А я в город бежать! У меня ж ноги самые быстрые! Помощи надо! Там же дети малые!